После его воплей намывать стены тем более не тянуло. Так что мы прихватили с собой мою Иру, двух её одноклассниц и пошли к Борьке. По дороге пацаны завернули к какой-то бабке и взяли у неё за сущие копейки четыре бутылки самогона.
– А мы не погорячились? – спросил я, глядя на мутную жижу. Сроду самогон не пил.
– Ты чо? Ещё за добавкой побежим, – гоготнули пацаны.
До Борьки идти – это тоже, скажу я, немалый труд. Он – герой просто, такие дистанции накручивать каждый день.
Жил он в деревянном доме на две квартиры. Понятно – без удобств. Эти самые удобства находились в огороде за домом. Деревянная будка с дырой в полу. В дыру лучше не заглядывать – зрелище не для впечатлительных.
Расположились мы на кухне. Борька подсуетился, поставил на стол стопки и вилки, накромсал чёрного хлеба, сала, варёной колбасы. Потом совершил такой манёвр: откинул половик, затем доски и нырнул в образовавшийся квадрат в полу. Через минуту на краю квадрата появились две трёхлитровые банки – с солёными огурцами и ещё с чем-то сероватым.
– О, грибочки! – обрадовался Белый. – Нынешние?
Борька из-под пола что-то буркнул и вскоре вынырнул сам в обнимку с ещё одной банкой. Там оказалась квашеная капуста. Грибы мне не очень понравились, сами склизкие и вкус странный. Может, с непривычки, раньше я таких не пробовал. Самогон чем-то напоминал бражку, которую Лёвин батя, ещё в Железногорске, настаивал на яблочном соке. В принципе, пить можно. Чуть позже нарисовалась Тимашевская, тоже принесла с собой съестное – какие-то пирожки не первой свежести. Их тут же обсмеяли.
Ирка и обе её подружки скривились и прямо при ней спросили у Борьки, какого фига "эта" тут делает. Тимашевская беспомощно посмотрела на Борьку, а тот порозовел весь и молчит. Я ткнул Шестакову в бок локтём, типа, не выступай. Но это же Ира. Пристала как клещ:
– Пусть валит отсюда. А ты чего меня толкаешь? – последнее уже мне.
И Боря этот, рохля, сидел как в рот воды набрал. В конце концов я не выдержал:
– Да пусть остаётся. Это Борина подружка, чего к ней привязалась?
Ирка встрепенулась:
– Горяшин! Что ли правда? Это твоя подружка? А мы тебя сколько раз спрашивали, а? Чего врал тогда? – и карикатурным басом продолжила: – Никакая она мне не подружка. Просто соседка. Достала уже таскаться за мной.
Тимашевская поднялась из-за стола и выбежала из дома в слезах.
– Эй, подружка, – крикнула ей вдогонку Ирка. – Пирожки забыла.
Борька тоже вышел, хоть тут сообразил, а не сидел, не хлопал глазами.
– Тебя куда понесло? – рассердился я на Ирку. – Он её к себе пригласил. К себе! А не к тебе. Ты чего тут развыступалась?
– А ты что на меня орёшь? – моментально обиделась та. – И чего это так за неё впрягаешься?
– Да пофиг мне на неё. Ты Борьку подставила.
Пацаны и Иркины подружки скорбно молчали, пока мы кричали друг на друга. Потом Ирка тоже заплакала и тоже выбежала из-за стола. Подружки кинулись следом, а я остался. Белый взял ситуацию в свои руки: включил Цоя, разлил самогон по стопкам. Спустя минут десять, проплакавшись, вернулась Ирка с подружками. А ещё через четверть часа – Борька, один.
– А где твоя подружка? – спросила Ирка.
– Не начинай, – предупредил я, и она осеклась.
– Всё-всё, проехали, – Белый смешно взмахнул ладошками, как будто сейчас покажет фокус. – Давайте лучше выпьем…
Через пару-тройку заходов, когда первый пузырь уже уговорили, атмосфера заметно улучшилась. Ирка перестала дуться, Борька – грустить. Молчун Серёга Болдин присел на уши одной из Иркиных подружек. Белый метался от стола к магнитофону, то переставляя, то перематывая кассеты. Я тоже расслабился, но вместе с лёгкостью где-то за грудиной засело свербящее чувство – мне вдруг захотелось повидаться с Майер. Я гнал от себя эту мысль, мало мне бессонной ночи! А всё равно думалось: как она, где она, что делает. Тянуло поговорить о ней, порасспрашивать, хорошо, что сдержался.