О, нет! Светка сорвалась с места и крикнула:
– Идите куда хотите! Но с ней я больше не сяду. Ни за что!
Тамара Николаевна безмолвно, с открытым ртом наблюдала, как Светка стремительно вылетела из класса, хлопнув дверью. Тогда историчка переключилась на меня:
– Что у вас произошло?
– Поссорились, – ответила я невозмутимо.
– Из-за чего? – продолжала допрос историчка.
Очень хотелось напомнить ей, что любопытной Варваре нос на базаре оторвали, но учителям я грубить не приучена, поэтому сказала просто:
– Это наше личное дело.
Но историчка намёк не поняла.
– Если это ваше дело мешает вести урок, оно не может быть личным.
– Что за ерунда? – возмутилась я. – Ведите себе урок, пожалуйста. Никто вам не мешает.
– Да пацана они не поделили, – выкрикнул с места Шулейко. – Ведите уже свой урок.
Историчка проморгалась и взялась за учебник. Я слушала её вполуха – почитать я смогу и дома. Мне не давала покоя мысль, в школе ли Шаламов. Все выходные я старалась не думать о нём, не растравлять лишний раз душу, но здесь, сейчас, когда мы могли встретиться, быть отстранённой не получалось. И как повести себя с ним при встрече – вот вопрос? Как ни в чём не бывало? Но не будет ли это выглядеть так, будто для меня такие поцелуи – обычное дело? Тем более он ведь наверняка понял, что я… что мне… в общем, что мне понравилось.
Глупый организм тотчас откликнулся на воспоминания. Сердце задрожало и ухнуло куда-то вниз, а щеки так и зарделись. Ой, только не сейчас! Только не на истории, когда на меня и так все поглядывают.
После истории все наши пошли на химию, но меня задержала Тамара Николаевна.
– Эмилия, скажи, пожалуйста, что у вас произошло? – вкрадчиво спросила она. У неё, по-моему, даже глазки заблестели. Я просто поразилась – есть ли вообще в её понимании разумные пределы для любопытства?
– Вам Шулейко уже сказал, – холодно ответила я.
– Эмилия! – ахнула она, как будто я ляпнула какую-то непристойность. Я не стала выслушивать её глупости и тоже поплелась на третий этаж. Шла еле-еле, озираясь по сторонам, но Шаламова нигде не видела.
Ираиду Константиновну, химичку, где-то носило. Кабинет химии оказался закрыт, и все наши расположились под дверью. Кто подпирал стену, кто сидел на корточках, кто – на собственных сумках. Черникова, Куклина и Капитонова оккупировали ближайший подоконник. Когда я проходила мимо них, услышала за спиной шёпот Капитоновой: «Я не могу так! Я не могу с ней не разговаривать!». В ответ на неё зашипели-зашикали: «Тише ты!». «Не забывай, что она нас предала», – отчётливо произнесла Светка. Это меня окончательно добило. Единственное, что я сделала в пятницу сама, осознанно и по доброй воле – это всего лишь навсего надела то платье, а послушать их – получается, что всех вокруг предала! И мать, и отца, и девчонок. Прямо Иуда во плоти.
Я развернулась и подошла к ним:
– Кого это я предала? – спросила я довольно громко, еле сдерживая вспыхнувшую ярость. – И каким образом?
Куклина и особенно Капитонова смущённо потупили глаза. Зато Светка вздёрнула подбородок, смерила меня убийственным взглядом и процедила:
– Нас, своих подруг, между прочим.
– Да ну? И как это?
Светка начала распаляться и заговорила нервно, почти психованно:
– А то ты сама не знаешь!
– Представь себе – не знаю!
– Конечно!
Мелькнула мысль сказать ей, чтобы так не орала, потому что и без того вокруг собрались слушатели, но я уже и сама вошла в раж.
– Ты с самого начала знала, как мы к нему относимся. Видела, как я страдала из-за него, из-за Шестаковой… Я душу тебе открыла!
– Да ты всем открыла душу, когда подралась с ней.
– Но тебе я всё-всё рассказывала, а ты предала меня! И девчонок предала.
– Что за чушь! Я всего лишь с ним потанцевала. Один раз. И заметь, это не я его, а он меня пригласил. И даже не пригласил, а практически силой выволок.