Уходя, отец велел маме разузнать, что проходим и дать мне задания. «Пусть дома занимается, раз уж в школу не пошла».
Чудно! Как будто я в школу не пошла по своей прихоти, а не потому что он меня побил. Вот, кстати, парадокс – наказал он меня вчера за прогул одного урока, даже не одного, а половины. И в итоге я теперь пропущу как минимум шесть, если синяк каким-то чудом исчезнет к завтрашнему дню. А с синяком он меня не отправит – боится, как бы в школе не заметили и не решили, что в датском королевстве всё не так благополучно, как кажется.
«И чтоб она никуда из дома не выходила! Ни-ку-да!».
Куда я пойду с синяком?
«А если придёт Черникова, дверь не открывать. Она должна заниматься».
Черникова не придёт. А ещё со вчерашнего дня я перестала быть Эмилией, теперь я для него – она.
***
Черникова, кстати, пришла. По времени – примерно после четвёртого урока, хотя у нас по расписанию – шесть. Но её такие мелочи никогда не заботили. Дверь я, естественно, открыла. Не через дверь же переговариваться, но встретила её примерно с тем же лицом, с каким вчера встретила меня Зимина.
– Чего тебе? – в свою комнату я её не пригласила, оставила на пороге в прихожей.
– Слушай, я тут подумала… С Зиминой нехорошо получилось.
– Да там много с чем получилось нехорошо.
– Ну хочешь, я к ней подойду и скажу, что ты мне ничего не говорила?
– Она тебе не поверит. Решит, что это я тебя подослала.
– Но попробовать-то можно?
Я пожала плечами. Светка помялась. Ей явно ещё что-то не давало покоя, наконец она разродилась:
– Слушай, а у тебя правда с Шаламовым ничего нет?
Вот ненормальная!
– Я уже говорила. Я вообще о нём больше слышать не желаю!
– Слушай, ты извини. Я правда думала, что вы за спиной у всех тайком замутили. А девчонки вчера сказали, что видели, как ты после уроков выходила, и вы с ним даже не поздоровались. Сказали, что он, ну они все там, смеялись над тобой.
Какого чёрта она припёрлась? Лезет, душу мне травит. Я из последних сил стараюсь не думать о нём, еле держусь. А она, как нарочно, напоминает самое неприятное.
– Козёл, да? – это она вроде как сочувствие мне выказала, будто я в нём нуждаюсь. – Все они козлы. Мы с девчонками подумали и решили, что это наверное какой-то их дебильный прикол.
Светка, видя, что ничего обсуждать я не намерена, промямлила ещё раз извинения и ушла. Я, конечно, не злопамятная и для меня извинения кое-что да значат, но меня до сих пор шокирует, с какой лёгкостью она вчера совершила подлость. Подставила меня и сделала очень больно Альке. Непохоже это было на неосторожность, на случайную ошибку. Светка сделала то, что хотела сделать. И встань я снова у неё на пути, она наверняка поступит в том же духе. Потому что можно сколько угодно ссылаться на обстоятельства, но человек либо способен на подлость, либо нет. Вот и всё.
***
И в среду, и в четверг я осталась дома. Синяк хоть и стал значительно бледнее, но всё равно угадывался, особенно если приглядываться. Честно говоря, я и сама мазь втирала отнюдь не так старательно, как прежде, потому что в школу идти не хотелось. Встречаться ни с кем не хотелось. К тому же, что дома не посидеть в будние-то дни, когда родители до самого вечера на работе. А вот выходные я поджидала с содроганием.
Про Шаламова старалась не думать, хотя всё равно нет-нет да всплакну. Вот что он со мной сделал? Всю душу мне перетряхнул. Вообще, мне и самой сложно сказать, что я к нему чувствую. Это совсем не похоже на мою любовь к Боре. Тогда у меня была светлая грусть и такая же светлая, тихая радость. Тут же со мной творится чёрт-те что.
И, конечно, я тоскую. Но и тоскую совсем иначе, чем раньше. Борю я увидеть хотела, один взгляд на него – и мне уже становилось легче. А из-за Шаламова мне просто больно, почти постоянно. Он будто рану во мне зияющую оставил. И ничто не может принести облегчения. Видела его в окно – только хуже делалось, больнее, а всё равно ведь смотрела с каким-то изощрённым мазохизмом.