– Я готова использовать любые средства ради спасения Вига.
– Ты поклялась…
– …не пытаться узреть незримое самовольно, да. Не вмешиваться в ход событий и разум людей. Отдаться на милость Света и ждать, когда озарение само снизойдёт… если вообще снизойдёт, а это весьма сомнительно, пока не достигнешь высот Бево Беато. У меня нет времени! Делаю, что умею. К тому же, – выпалила она, не дав собеседнику вставить и слово, – я не просила о видении грядущего, из-за которого после стольких лет мне пришлось снова связаться с вами!
Кадмар удручённо покачал головой:
– Всё-таки ты не изменилась за эти годы. Я сразу почувствовал, хотя и надеялся обмануться. Но нет, Эмбер Глоу, ты не идёшь по пути Света. Ты стоишь на месте.
46
Сверхъестественное чутьё. Исключительная проницательность. Видения грядущего. Свет даровал эти способности своим служителям – каждому по силам, по мере продвижения на праведном пути.
Миротворцы никогда не считали себя избранными носителями могущественных даров, не приписывали себе эти заслуги. От прочих людей их отличало особенное, всецелое упование на Свет – и ещё чрезвычайно острый внутренний взор, позволяющий различать скрытую за образами мира премудрость высшей воли.
Но Тьма – та, что таилась под сводами грота, та, что кишела зловещими джетами в беззвёздной пустоте мёртвого космоса, – сулила своим приспешникам не менее щедрые дары. Только брать их требовалось силой. Не смиренным упованием на чью-то милость, а безграничным и непреклонным своеволием. Не в безмолвии чувств и безмятежности разума, а в напряжённой концентрации всех душевных сил последователи этого пути обретали, как думалось им, подлинное могущество. Они трансформировали внутреннюю энергию в яростные порывы освобождённой мысли, сокрушали врагов грозовыми ударами и незримыми вихрями, направляли внутренний взор сквозь пространство, а порою и время.
Конечно, сверхъестественное чутьё не было «плохим» или «хорошим» само по себе. Оно становилось благословением для одних, для других – пороком: в зависимости от того, как использовалось. И с какой целью.
Для далёких от мистики обывателей разница порою была трудноуловима. Для миротворцев и разрушителей – фундаментальна.
Беда Эмбер Глоу заключалась в том, что она – после стольких лет сурового самовоспитания! – с горечью вынуждена была признать правоту Верховного Хранителя, который физически ощутил гневный всполох в её душе.
Всё аскетические «труды» пошли прахом, ибо семя тёмного искушения намертво укоренилось в ней. Иссохло, зачахло, опалённое очищающим пламенем Света – а теперь снова проросло, грозя принести зловещие плоды.
Использование запретного меча и порочных ментальных трюков, пагубное пристрастие к джету, схватка с Далерхи, убийство Марагды... Начав удаляться от праведного пути маленькими шажками, странница закончила тем, что едва не вернулась в бездну запредельного мрака. И, похоже, недавнее спасение из тёмных объятий грота так ничему её и не научило.
Нет, сокрушённо подумала Эмбер, одиноко бредя по серебристому коридору, я не стою на месте. Я иду обратно.
В ту мерзость и грязь, из которой выкарабкалась немыслимым чудом…
Правду говорят: лучше вовек не знать истинного пути, чем, узнав, упрямо следовать ложным.
А беда миротворцев – страшная беда, что и повлекла нынешние невзгоды, – состояла в том, что во время Бури они доверились Оку.
Не Свету.
«Вот какой урок нам следовало усвоить», – заключила странница, вспомнив напутствие Бево Беато.
Отчего он не покинул Чертог? Что с ним сейчас – и что станет, если сокрытые в облаках башни снова будут разрушены?..
Невидимый лабиринт воздушных переходов в небесах… Она не могла думать о нём: мысли устремились, как горные реки в пропасть, к другому лабиринту, тёмному и зловещему. Грот Менауту, где Виг вместе с Эмбер когда-то одержал победу над тёмными джетами, был потревожен. Грозное предчувствие предвозвещало, что запредельная Тьма возвратит этому миру того, кто в ней затерялся. И странница должна быть готова его встретить.
На счастье – или беду? – Кадмар не избавился от её грозового меча. Спрятал где-то в рубке – она чуяла, идя по следу призрачного мерцания, которое виделось внутренним взором, пока не добралась до искомого предмета и не вернула его под плащ. Однако пользоваться сверхъестественным навыком теперь приходилось с осторожностью, ибо недобрые намерения и нечистая совесть могли выдать миротворцам её мятежную сущность.
Но как серый плащ скрывал под собой чёрный костюм, так и ловкий ментальный трюк мог набросить видимость смиренной покорности поверх беспокойной души, объятой грозовыми всполохами закипающего гнева.
47
Тьюди больше нет.
Ни добродушного здоровяка с кроткими и проницательными глазами-васильками, ни озорного мальчишки с буйной шевелюрой и смешливым прищуром.
Задыхаясь от беззвучного крика, Эмбер тянула руки в чёрную пустоту, где таяли плывущие мимо образы. Таяли, застывая льдинками слёз на щеках.
Она бежала в непроглядной темноте, зыбко вздрагивающей под ногами, с трудом поспевая за рослой фигурой – зловеще-туманной, едва различимой, неумолимо ускользающей во мрак.
Она выкликала заветное имя – но пересохшие губы, искривлённые в горестном вопле, были запечатаны жестоким безмолвием.
Эмбер остановилась, огляделась: бескрайний, куда ни глянь, ледяной космос без единой звезды.
Тревожная рябь замерших шагов на невидимых лужах.
Отринув сомнения, странница села, подобрав под себя ноги. Сосредоточилась, закрыла глаза. Потянулась всем существом в недосягаемую даль – в неизвестность, поглотившую верного спутника по её вине.
«Тьюди, я иду за тобой!»
– Тьюди больше нет, – отозвалась пустота болезненной пульсацией, от которой сдавило виски.
Он сидел в той же позе, скрестив ноги, в центре чёрного нигде, и ритмичные волны сотрясали тело судорогой запредельных смыслов.
Перед ним проплывали образы – былого, несбывшегося, – вспыхивали в темноте тусклыми искрами и разгорались лихорадочным пожаром, от которого закипала кровь.
Глаза его были закрыты, руки – расслаблены на коленях, чёрные волосы рассыпались по плечам. Ровное дыхание, на лице – безмятежность.
Эмбер тихо опустилась рядом, вгляделась в знакомые черты, тщетно пытаясь различить в них хоть тень неистовой Бури. Огненный шторм полыхал внутри, пожирая прежнюю сущность миротворца – странница чуяла это, холодея с каждым мигом. Но снаружи Тьюди был точно таким, как в саду у Чертога под сенью серебристых ветвей.
Разум кричал: «Беги!» – но благостное умиротворение на лице товарища внушало надежду.
Эмбер гнала прочь укоризненные мысли – о том, что ей здесь быть вовсе не следует, – задвигала в дальний угол сознания растущую панику, глушила нотации внутреннего голоса, нудящего что-то о Свете.
Но сердце заходилось в бешеном трепетании, рвалось из груди обезумевшей птицей, а дыхание, невзирая на все усилия, зачастило и сбилось с ритма. Пульсирующая боль в висках сводила с ума, разливалась по телу волнами дрожи.
С трудом уняв судорогу, странница протянула руку к невозмутимому лицу. Тьюди казался спящим. Живое тепло его щеки ласково коснулось озябших пальцев.