2
Когда они вышли из машины, мордастый милиционер все-таки не выдержал и тут же, во дворе отделения, несколько раз изо всей силы ударил Кошу кулаком в живот. Не удержавшись на ногах, тот упал и больно ударился спиной о припаркованный тут же, зачехленный в брезент мотоцикл. Зубы Коши скрипнули, руки, скованные стальными браслетами, дернулись, кулаки сжались, но он моментально овладел собой.
— Спасибо, господин начальник!
— Тебе понравилось? — Милиционер перевел дыхание и вытер ладонью мокрое то ли от дождя, то ли от пота свое лицо. — Я знал, что тебе понравится. Ты парнишка со вкусом. Как ты сказал? Господин начальник? Правильно сказал!
Так же, придерживая под руки, его проводили внутрь ярко освещенного двухэтажного желтого здания и усадили на деревянной ребристой скамье в конце коридора. При ударе о мотоцикл (он наскочил спиной прямо на укрытый брезентовым чехлом руль) в позвоночнике что-то подозрительно хрустнуло, и теперь боль неожиданно усилилась.
Здесь было полно народу, потрескивал за стеклом дежурного селектор, гудела рация, из маленького динамика прямо над головой Коши мокрыми толчками вырывался чей-то усиленный аппаратурой кашель. Вероятно, забыли выключить микрофон, и бронхит дежурного служил весомым дополнением к шороху подошв, звонкому женскому мату, шелесту больших серых листов бесчисленных протоколов и такому же мокрому отдаленному, уходящему шуму грозы.
— Кто там у нас еще? — спросил дежурный. За стеклом было видно его бледное, усталое лицо, маленькие усики топорщились. Он снял фуражку и подправил коричневой расческой волосы. — Следующий кто?
Два милиционера, придерживая за локти пьяного мужика, — пьяный был почти без сознания, и на его разбитом лице гуляла почти детская, невинная улыбка — поставили его перед стеклом дежурного по отделению.
— Чего натворил-то? — спросил тот, надевая свою фуражку.
— Я Вася! — сказал пьяный и попытался сесть на пол.
— Имя! — сказал дежурный, и по тому, как наклонилась кокарда, Коша догадался: он вынул лист протокола и приготовился писать.
— Не имеешь права! Ты меня должен уважать!.. Я войну прошел! — вдруг взревел пьяный, и его огромный кулак мягко ударил в стекло. — А ты меня… А ты меня за руки хватаешь.
Алкоголику на вид было никак не более сорока, и максимум, где он мог повоевать, так это в Афганистане, но уже через минуту выяснилось, что войну прошел не он сам, а его зарезанный в пьяной драке собутыльник-ветеран, с которым на пару они распили бутылку водки и два флакончика краденого французского лосьона на своем рабочем месте, в подвале бойлерной. Он совершенно не помнил, как ударил лопатой старичка. Он, плохо понимая происходящее, все пытался продолжить военную тему, которая несколько часов назад была прервана его собственной рукой, схватившей совковую лопату и раскроившей ветерану-собутыльнику череп.
— Потом! — сказал дежурный. Он получил из рук милиционера, доставившего убийцу, мятые, мокрые документы. — Потом. Пусть оклемается. В отдельную его пока.
— В отдельной места нет.
— А и хрен! — Кокарда опустилась еще ниже, дежурный что-то быстро записывал. — Давай в аквариум.
Глянув вдоль коридорчика, Коша сосчитал двери камер. Их было всего четыре. Слишком мало для центрального городского управления. Двери были, вероятно, совсем недавно обиты металлическим листом. Один из милиционеров придерживал лжеветерана, а другой, отомкнув ближайшую к дежурному дверь, распахнул ее.
— Пустите меня! — заорал пьяный, когда его втолкнули внутрь. — Рана ноет! Жжет рана!
И как бы в ответ на его стон к решетке соседней камеры изнутри прилепилось женское темное лицо. Губы женщины, разделенные вертикально металлическим круглым прутом, раскрылись.
— Миллион, миллион, миллион алых роз! — выдала она хрипло и громко. — Миллион-a, миллион-а…
— Заткнись, Зуева! — сказал в микрофон дежурный. — А то до утра у меня полы драить будешь!
— Миллион-a, миллион-а!..
— Пращук, — рявкнул дежурный. — Пращук, мать твою хором!
В конце коридора появилась массивная фигура того самого милиционера, что сидел в машине слева от Коши. Милиционер еще не просох. Его сапоги оставляли на полу темноватые следы. В одной руке он держал большой ломоть черного хлеба с колбасой, в другой — наполовину початую бутылку минеральной воды «Саяны».
— Чего?
— Прошу тебя, Пращук, уйми ее. Не могу я больше ее пение слушать!
— А чего я? Видишь, я пищу принимаю!