— Ну что, будем дружить? — очень тихо спросил Коша.
— Будем! — так же тихо отозвалась она.
— Тогда смотри сюда.
С трудом подняв закованные руки, Коша отогнул у себя на груди куртку так, чтобы женщина могла увидеть приколотый на подкладку блестящий значок.
— Поняла?
Женщина кивнула.
— Позвонить можешь, если попрошу?
— На меня ничего нет… — быстро зашептала она. — Меня сейчас отпустят. Кому нужно позвонить?
— Я не помню номера. Найдешь по телефонному справочнику. Фирма называется «Спектр». Позвони в центральный офис и скажи, что Кошу взяли. Скажи, что завтра, наверное, в Москву повезут.
— Ладно! — Женская рука еще раз сдавила руку бандита, отдернулась и опустилась на ручку зонтика. — Не беспокойся, я все сделаю!
Ее отпустили через полчаса. Сидя в комнате штатного дознавателя и глядя ему прямо в глаза, Коша сквозь стену пытался уловить, что происходит в коридоре. Он желал понять, за что эту синеглазую женщину продержали здесь, наверное, часов десять, не меньше. Но дежурный все-таки отключил свой микрофон, и уловить ничего не удалось.
Прежде чем отвести бандита в комнату штатного дознавателя и снять первые показания, его наконец обыскали.
— Ну, иди сюда, веселый, посмотрим, что у тебя в карманах, — сказал все тот же милиционер по фамилии Пращук. Он уже просох и насытился. Толстым, жирным пальцем он поманил Кошу. — Иди-иди сюда, дорогуша, я тебя немножко полапаю!
Почему-то с него не сняли куртку, большие горячие ладони только прошли по бокам. Вытащили из ботинок шнурки, присовокупив их к предметам, вынутым из карманов.
— Документов нет. Золота нет. Часы на цепочке, вроде серебро. Коробок спичек, внутри три спички, — бубнил дежурный, принимающий вещи. Он раскладывал содержимое Кошиных карманов поверх протокола и заносил в список. — Брошка с изображением цветка, изготовленным из металла белого цвета.
— У бабы, наверное, украл! — наклоняясь к стеклу и разглядывая брошку в руках дежурного, сказал Пращук. — Дорогая какая вещица. Убил небось бабу и с тела снял.
— Михайлов, Валентин Афиногенович! — крикнул дежурный, поворачивая в пальцах маленькую серебряную лилию на булавке. — Иди сюда, погляди, можешь оценить?
В комнате дознавателя у Коши наконец сняли отпечатки пальцев. Старичок-следователь в сером мятом костюме закрыл на окне шторы, после чего долго раскладывал на столе свои письменные принадлежности, бумаги с какими-то уже заполненными протоколами, чистые листы. Он даже зачем-то достал и поставил на край стола скоросшиватель и только после этого вынул из внутреннего кармана пиджака черную чернильную авторучку.
— Имя-отчество ваше? — сказал он, посмотрел тускло сквозь Кошу и снял с авторучки колпачок.
— Константин Ашотович!
— Фамилия?
— Зуднев.
— Место жительства?
— В столице!
— Поконкретнее, пожалуйста. На какой улице какой столицы проживаете, номер квартиры. Один проживаете, Зуднев, или с кем-то совместно?
— По-моему, ни к чему, господин начальник, вам проникать в такие интимные подробности, как, например, номер моей квартиры.
— Следствие обязано проникать, гражданин Зуднев, — сказал старичок. — Но, если вы не желаете точно отвечать на мои вопросы, мы могли бы записать такую, скажем, формулировку: «Отвечать на вопросы отказался». Давайте запишем? — он с надеждой глянул на Кошу. — И вы спать в камеру пойдете, устали, наверное, и я — домой. Все равно вас завтра заберут. Все равно мы с вами больше, Константин Ашотович, никогда не увидимся.
«Никакая это не забота о подследственном, — с грустью подумал Коша. — Мент ленивый, от работы отлынивает. Сейчас ты у меня поработаешь».
— Согласен! — сказал он. — Но я хочу сделать заявление.
Лицо следователя при слове «заявление» неприятно вздрогнуло. Тонкие вялые губы распались так, что стала видна никотиновая желтизна на зубах.
— Вы имеете такую возможность.
— Пожалуйста, — сказал Коша. — Запишите: во время обыска у меня была изъята небольшая брошка с изображением серебряной лилии. Я хочу ответственно заявить, что все дела, связанные с этой брошкой, находятся в ведении контрразведки.
— И что? — устало удивился следователь.
— Вы обязаны связаться с Москвой, Валентин Афиногенович, и сообщить. Это не наркотики. — Он, как мог, изобразил в своем голосе твердость. — Это политическое, очень серьезное дело.