«Куда? — глядя мутным похмельным взором на прохожих, на кирпичные унылые строения вокруг, пытаясь размять в пальцах мокрую крошащуюся папиросу, думал Мирный. — Куда? Пакетик мы так и не нашли, если я пойду без него, как я смогу доказать, что я его нигде не припрятал? А если я доказать не смогу, со мной будет то же, что с Кожаным, то же, что с Глобусом… То же, что с тем гитаристом в штормовке! Живых никого, кроме меня, не осталось? Или остался кто? Может, лысый уцелел? Может, Зяма, раненный, в тюремном госпитале мается…»
В глубине улицы будто сквозь муть проступила знакомая каменная фигура. Ленин стоял лицом к Мирному, и в его протянутой гранитной руке была зажата гранитная кепка. Именно здесь, у этого чудом уцелевшего монумента, была назначена встреча. Но на встречу никто не пришел.
Тоска одолела вдруг Мирного с такой неистребимой силой, что покрыла с лихвой всю похмельную жалкую абстиненцию. Он припомнил парня в штормовке, припомнил, как тот смотрел в глаза.
«Ведь никакого страха ни капли в нем не было, только презрение. Героин-то, наверное, он спрятал, больше некому! Мы всех прощупали, весь вагон прочесали. Точно, он. Куда-то он его засунул и хамил от страха. Гитара у него хорошая. Может, жив?»
Мирный и сам толком не понял, как он оказался в помещении городской центральной больницы. Просто брел по улице и вдруг свернул, толкнул стеклянную дверь с белыми буквами, выведенными на стекле, и оказался у окошечка.
— Девушка, а вот с поезда раненых сюда доставили к вам…
— Кого конкретно вы ищете?
Мордочка у девчонки была симпатичная, губки совсем без помады, и это почему-то еще сильнее расстроило Мирного.
— Лет тридцать ему, — сказал Мирный. — В штормовке такой парень… С гитарой!
Ушло, наверное, минут пятнадцать на то, чтобы выяснить: все-таки жив гитарист, сделали ему операцию, четыре пули вынули, состояние средней тяжести. В реанимации лежит.
Мирный понимал, что если его портреты с подписью «ВООРУЖЕН И ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОПАСЕН» еще и не развесили по всему городу, то в ближайшие час-два развесят, что каждому постовому уже вручен этот портрет, правда, без подписи, но с жесткой инструкцией вместо нее, с инструкцией, рекомендующей стрелять без предупреждения. Он ясно отдавал себе отчет, что пора отрываться из города и что уж совсем ни к чему бродить по больнице, где лежат раненые из проклятого вагона, но остановиться он все равно не мог. Нужно было спросить, где пакет. Оставался шанс. А остатки страха тонули в тяжелом похмелье.
Поднялся на второй этаж, на цыпочках прошел в отделение реанимации мимо дремлющей дежурной сестры и вступил, также на носочках, в большую палату.
Коек здесь было три. В нос ударил неприятный густой запах лекарств. Вокруг что-то тикало и капало. Три голых человека, каждый с большим синим баллоном в головах, каждый опутан проводами и датчиками, в каждого воткнуто по полсотни игл, оказались перед Мирным. Удивительно, но он сразу узнал гитариста. Подошел, склонился. Глаза гитариста были закрыты. Но губы шевелились.
— Гражданин! — сказал кто-то за спиной. — Гражданин, посещение родственников запрещено.
Но Мирный не обратил внимания. Он смотрел на синеватое худое лицо, и ему становилось все горше и горше. В лице раненого было что-то знакомое, что-то давно потерянное. По странному стечению обстоятельств чудом выживший гитарист был похож на пахана, много лет назад выручившего Мирного на тюремной правилке.
— Пожалуйста! — попросил расклеившийся бандит. — Я только тридцать секунд посижу рядышком. Я из Ново-Актюбинска специально ради этого прилетел.
— Ну, хорошо, — послышалось за спиной. — Три минуты, не больше.
— Где пакетик спрятал? — склоняясь к обескровленному лицу, спросил Мирный.
Губы гитариста были пересохшие, черные, страшные, но эти губы шевелились, будто во сне.
— А ты не понял?
«Не скажет, — со всей отчетливостью понял Мирный. — Как бы его…»
— «Мой друг уехал в Магадан, — зашептал он в самое ухо гитариста. — Снимите шляпу…» Помнишь, ты пел?
Вдруг глаза гитариста открылись, и в них кроме боли оказалась еще и изрядная доля ехидства. Ему было очень трудно, но он поддержал своим слабым голосом:
— «Уехал сам, уехал сам, не по этапу».