Крейг остолбенел.
Она сама тоже остолбенела: в ее взгляде на секунду мелькнул страх человека, который произнес чужую фразу. Она открыла рот, пытаясь понять, откуда это взялось, и голос выдал еще одно неверное для ее профессии знание. Она была лингвистом — человеком, который разбирает смыслы, структуру языка, оттенки интонаций. Но теперь перед ним стояла женщина, говорившая о синоптических механизмах так, будто это было ее ремеслом.
Пугающим было не только содержание. Пугающей была легкость, с которой это пришло.
Но кошмары были хуже всего.
Это были не сны в привычном смысле. Не сюжет, не образ, не эмоциональный фильм, который подсознание крутит ночью. Это были **передачи**. Вспышки образов: коридоры из невесомого материала, меняющего геометрию так, как не бывает в архитектуре, и схемы геномов, которые плясали перед глазами, будто мозг становился экраном. Самое страшное заключалось даже не в визуалах — а в чувстве. К ней приходило леденящее ощущение безэмоционального наблюдения. Как будто нечто смотрело на нее не как на человека, а как на носитель данных.
А однажды, проснувшись, Александра обнаружила на своем ноутбуке открытый текстовый документ. Экран был заполнен рядом сложнейших математических символов и формул — описывающих принцип работы чего-то, что она смутно могла идентифицировать как варп-двигатель или очень близкий аналог.
Рука была ее. Это она знала. Память — нет.
Она сидела, обхватив голову ладонями, и повторяла про себя одно: «Не может быть». Но следы уже были — аккуратные, точные, чужие ее осознанию и слишком понятные тем механизмам, которые она даже не изучала.
Крейг попытался говорить с ней мягко — как с человеком, который пережил травму. Но Александра не нуждалась в утешении. Ей нужны были ответы, и она наконец сказала вслух то, что накопилось внутри.
— «Крейг», — произнесла она за завтраком, глядя не на него, а на свои руки, будто боялась встретиться с собственным отражением. — «Со мной что-то не так. Не так, как после операции. Иначе».
Он поднял на нее глаза: в них было усталая любовь и нескрываемый страх. Он хотел объяснить это неврологией — фантатомами, последствиями наркоза, стрессовой реакцией, задержкой восстановления.
— «Ты восстанавливаешься, солнце. Неврология — штука сложная. Могут быть фантомные…»
Александра резко ударила ладонью по столу. Чашки звякнули, кухонный воздух вздрогнул.
— «Не неврология!» — ее голос был резче, чем она, вероятно, ожидала. — «Во мне что-то есть! Что-то растет. Я чувствую это, как ты чувствуешь занозу! Только заноза — в моей голове!»
Крейг не ответил сразу. Он почувствовал, как в груди снова сжался тот самый камень тревоги — только теперь он понял, что камень не уходит, потому что его источник научился возвращаться.
В тот же вечер Крейг, не выдержав, позвонил с неизвестного номера. Он надеялся на контроль, надеялся на логику, надеялся, что разговор можно будет вести как переговоры, а не как приговор.
Ответил голос Джекхеда.
— «Я знаю», — сказал он спокойно, будто речь шла о времени встречи, а не о новой угрозе. — «Я уже в городе. Завтра. Старое место».
Крейг молчал, слушая, как гул ночи за окном усиливается и складывается в один-единственный вопрос: **если они возвращаются — значит, их «победа» не была победой.**
И значит, следующий шаг будет уже не хирургией.
Следующий шаг будет вмешательством.
Глава Седьмая
Глава 7
Диагноз от доктора…
Джекхед выглядел еще более изможденным, чем в первый раз. Казалось, что он не столько отдыхал между событиями, сколько просто переживал их в полусне. Его портфель теперь был не похож на папку с документами и не содержал привычных медицинских бумаг. Внутри лежал не протокол — внутри был **портативный энцефалограф странного вида**, собранный так аккуратно, будто его конструировали люди, которые никогда не жили в обычном мире.
Экран устройства мигал с периодичностью, которую нельзя было назвать человеческой. Когда Джекхед включил аппаратуру, рядом с ними не стало «просто шума». Стало ощущение, что воздух вокруг стал носителем сигнала.
Александра спала в соседней комнате. Под действием легкого седативного она лежала спокойной, почти умиротворенной. Крейг стоял у двери и пытался удержать в голове единственную мысль: если не будет паники — он сможет действовать.