Он посмотрел на распечатки так, будто признавал: Крейг сделал то, что не должен был сделать — и тем самым сорвал сценарий.
— «Мы внедрили ментальные “мины” — блоки, ловушки. Ваша жена была не просто носителем. Она должна была стать троянским конем в их системе!»
Крейг застыл.
Слова Джекхеда ломали фундамент той логики, на которой он держался. Получалось, что Александра не просто была целью. Она была инструментом в тайной войне, в которой обе стороны уже давно перестали спрашивать разрешения.
— «А вы…» — Джекхед наклонился вперед. — «Вы все испортили своей самодеятельной операцией. А теперь — своим истеричным враньем! Вы разрушили защитные условия и сделали то, что нельзя делать с психикой субъекта на грани инверсии!»
Крейг почувствовал, как внутри поднимается пустота. Правда оказалась извилистее и циничнее любой его фантазии: он был не спасителем. Он был элементом хаоса — и, возможно, источником того сбоя, который обе стороны ждали, но никто не хотел увидеть так рано.
Тогда заговорила Александра.
Ее голос изменился. В нем сплелись боль, ярость и что-то еще — холодная, безличная сила того, что гнездилось внутри долгие месяцы и теперь нашло повод проснуться не как сигнал, а как воля.
Она встала.
Движения были точными, спокойными, как у человека, который принял решение не задумываясь.
— «Вы оба, — сказала Александра, глядя то на Крейга, то на Джекхеда. — Вы играли в богов с моим телом, с моим разумом, с моей жизнью. Один — из “любви”. Другой — из “долга”. А где я в этом уравнении? Где мое право выбрать?»
Крейг хотел сказать, что выбор был. Что они боролись. Что он пытался спасти. Но слова застряли. Он больше не верил, что слова способны остановить то, что уже запустилось.
Она протянула руку к медной стене.
Гул систем подавления взвизгнул и перешел в оглушительный вой — как будто медь не гасила сигнал, а становилась инструментом для обратного звучания. Лампы вспыхнули и лопнули: свет исчез так резко, будто его выдернули из проводов. В воздухе запахло озоном — резким, электрическим, как в грозу внутри помещения.
Медные листы начали вибрировать, издавая низкочастотный стон. Стон был не механическим — он казался живым, направленным, понимающим.
Крейг увидел: это не просто реакция на стресс. Это активация.
— «Вы хотели знать, что внутри меня?» — произнесла Александра. — «Сейчас узнаете. И решите, кому я теперь принадлежу: ему, вам, им… или самой себе».
Джекхед поднял оружие.
— «Александра, не надо!» — его голос прорезал шум, но шум становился сильнее. — «Это когнитивная инверсия! Ты не контролируешь это!»
Но было поздно.
Воздух в комнате сгустился, зарядился статикой. Крейг увидел, как тонкие, похожие на молнии нити холодного света тянутся из пальцев его жены — не к стене, не к прибору, а в пространство, будто она настраивала канал, который существовал между мирами.
Он понял: стоит на краю не спасения.
Стоит на краю нового кошмара.
И теперь его архитектором будет та, которую он любил больше жизни.
Глава Одиннадцатая
Глава 11
Из служебной записки внутреннего круга «Прометея»
Крейг исчез из реальности не так, как исчезают люди. Он исчез, как отключают систему: резко, тотально, без шанса на согласие. А там, где должна была остаться смерть — остался протокол.
Внутренний круг «Прометея» фиксировал события так, будто человеческая жизнь была лишь переменной, влияющей на параметры эксперимента. В одной из записок, найденной позже в фрагментах их сети, говорилось следующее.
«…инцидент с субъектом «Сирин» (А.Х.) вышел из-под контроля. Агент «Архивариус» (Дж.) допустил критическую ошибку, позволив эмоциональной связи субъекта с мужем повлиять на протокол. Эмоции — это уязвимость. Мы это знаем. Смерть Хартмена, хоть и преждевременная, устраняет эту уязвимость и открывает путь к полной активации «Сирина». Ее способности к манипуляции электромагнитными полями и пси-эмпатии превзошли модели. Она более ценна, чем мы предполагали.
Задача: не изолировать, а завершить вербовку. Обеспечить переход лояльности. Предложить ей истинную цель вместо утраченной. Очистить площадку. Всех свидетелей. Проект «Гефест» вступает в решающую фазу.