Он поехал в библиотеку так, словно шел на экзамен, где оценкой будет жизнь Александры. В отделе редких книг было прохладнее, чем обычно: особая стерильность воздуха, тишина, которая давит, как толстое стекло. Книги стояли плотными рядами — корешки темнели, как будто скрывали не только тексты, но и секреты.
Человек в углу читального зала показался невзрачным. Ничего броского: очки с толстыми линзами, аккуратная посадка головы, выражение лица, в котором не было ни доброжелательности, ни высокомерия — только сосредоточенность. Он был похож на архивного работника, который знает, где стоит каждая коробка и каждый ключ. Но его рукопожатие — неожиданно твердым — выдало другое. Глаза за стеклами были старые и пронзительные, слишком собранные для человека, который просто «работает с документами».
— «Доктор Хартмен», — начал он, не тратя времени на формальности. — «Я знаю, во что вам трудно поверить. То, что вы пережили, не галлюцинация. Это интервенция. Они занимаются этим веками: генетические эксперименты, гибридизация. Ваша жена — не первая и не последняя. Они выбирают здоровых, умных, с устойчивой психикой. Часто — женщин с сильным генетическим фоном, из других популяций. Ее русские корни… это могло стать фактором».
Крейг молчал так, будто любое слово может разрушить мост, который наконец-то появился. Потом выдохнул — коротко, хрипло:
— «Кто вы?»
— «Я изучаю это явление», — ответил Джекхед. — «Собираю данные. Иногда — помогаю. Ваш случай уникален тем, что вы помните. Значит, их техника дала сбой, или вас что-то защитило. Но у нас мало времени».
Он наклонился чуть вперед, и тишина библиотеки стала еще плотнее.
— «Эмбрион развивается не по человеческим меркам. К четвертому месяцу он начнет влиять на сознание, подстраивать под себя тело. Потом его будет нельзя извлечь без смертельного риска для Александры. А родиться он не должен. Никогда».
Крейг резко поднял взгляд — в нем смешались ярость, отчаяние и врачебное стремление к действиям.
— «Что вы предлагаете?»
Джекхед не делал пауз — как будто эти слова уже были готовы к произнесению много раз.
— «Хирургическое удаление. Но не стандартное прерывание беременности. Это должна быть специфическая операция. Эмбрион… привязан не только физически. Есть некая энергетическая, нейронная связь. Ее нужно аккуратно разорвать, прежде чем извлекать плод. Иначе Александра впадет в вегетативное состояние или умрет. У меня есть протокол. Но нужен хирург вашего уровня. И нужна полная секретность».
— «Она никогда не согласится!» — Крейг даже не пытался скрывать дрожь в голосе.
— «Тогда мы не будем спрашивать», — холодно и решительно сказал Джекхед. — «Мы спасем ее, пока не поздно. Даже от самой себя».
Крейг почувствовал, как внутри него поднимается внутренний конфликт: этика, любовь, страх за последствия. Но все это мгновенно отступило перед главным: перед пониманием, что времени почти не осталось.
И в этот момент Крейг уже знал — несмотря на то, что ему не нравилось ни слово «секретность», ни мысль о том, что придется идти против чьей-то воли, — он будет делать все, чтобы Саша осталась живой. Любой ценой. Даже ценой собственной чистой совести.
Глава Четвёртая
Глава 4
Подготовка была адом — медленным, изматывающим, почти унизительным. Это был не тот ад, который сопровождается взрывами и криками, а тот, который начинается с тишины и заканчивается выжженной внутри пустотой. Крейг не мог говорить Александре правду. Он не мог даже мягко подвести к ней — слишком многое поставило бы под удар не только их отношения, но и само время, которое уже работало против нее.
Он придумал историю, которая должна была звучать правдоподобно и при этом не будоражить подозрения. В разговоре с Александрой он говорил уверенно, тщательно подбирая слова, будто отчеты и диагнозы были броней.
— «Тебе нужно небольшое профилактическое вмешательство», — сказал он, когда они сидели на кухне вечером, и свет от настольной лампы ложился на ее руки. — «На УЗИ выявили неопасную, но интересную аномалию. Скорее всего, все будет решаемо быстро. Для твоего здоровья и для будущего ребенка — лучше не откладывать».
Он подчеркивал ее благо, здоровье, необходимость планового контроля. Он повторял, что все делается с согласия врача, что это обычная практика, что страх здесь лишний. Он даже улыбался — достаточно мягко, чтобы не выглядеть странно. Но он видел недоверие в ее глазах. Видел, как она цепляется за каждое его слово и одновременно сомневается в нем. Ее страх не был громким — он был тихим, уплотнявшимся. Александра отдалилась, замкнулась в себе и стала реже смотреть прямо в лицо. Она чаще молчала, дольше стояла у окна, будто пыталась уловить что-то между днями.