Пишу тебе по настоянию моего психолога. Мне так странно говорить о своих чувствах по отношению к тебе, пап. Наверное, потому что я никогда с тобой не общалась напрямую. Ты слал мне какие-то письма, но мама не умеет подделывать почерк. Помню, как лет в семь звонил мне и поздравлял с днем рождения. Я запомнила твой голос: такой мужской, низкий и родной. Моему уху было очень тепло, я радовалась невероятно. Но потом весь вечер лежала под одеялом и не понимала, почему идут слезы. С тех пор я жду уже шесть лет второго звонка, но его все нет. Мне нужно все сказать сейчас, пока не стало поздно.
Тебя никогда не было со мной, и из-за этого я чувствовала себя ничтожеством. У меня не было образца настоящего мужчины, сейчас проблемы с парнями и всем мужским полом, если честно… У крутых девчонок это так легко получается: поморгала глазками, вздохнула как принцесса, и он твой. Я так не умею. Наверное, я сразу же себя останавливаю и коченею от страха, что он меня бросит. Я не нужна ему; подумаешь, какая-то русская девчонка, которая даже французский не может нормально выучить.
Когда мама отослала меня в Канаду, она не спросила моего мнения. Все эти три года я была объектом травли и насмешек, я мечтала о спасителе, о моем защитнике. Почему-то каждый раз при мысли о тебе у меня наворачиваются слезы. Черт, вот и сейчас не видно экрана ноутбука. Мне больно, понятно?! Какого хрена ты не защитил меня от мамы и от всех этих уродов?! Почему тебя не было в моей жизни? Ты строил свою? Надеюсь, это того стоит.
Вспоминая о тебе, я вижу себя в детстве – ребенка с жалким выражением лица, который мечтает только о папочке, о его любви. У него сейчас нет сердца и души – есть только пропасть, могила внутри, куда сыплется все. Когда у меня пришли первые месячные – я была одна. Когда меня тыкали носом в портрет Путина и указывали на мое место – я была одна. Когда в мою голову первый раз пришла мысль порезать себя, когда я крошила салат для бабули Джо – даже бабуля говорила, чтобы я прекратила драматизировать.
Это не драма. Почему никто не верит моим чувствам? Почему мне так плохо, когда все вроде бы хорошо? Мне плохо, да! Поверишь ли ты мне?
Я ненавижу тебя, пап. Я просто ненавижу тебя за все.
Дина».
Владислав свернул письмо, присев на тумбу.
15
– Можно мне сигареты, пожалуйста, – невнятно промямлил парень в кулак, прикрывая лицо капюшоном.
– Какие именно? – властно уточнила продавщица.
– Эм… Ну…
– Молодой человек, говорите быстрее, у меня очередь! – бесцеремонно протянула та голоском столичной фифы и недовольно указала на цепь людей позади.
– Какие-нибудь недорогие, на ваше усмотрение.
– Короче, вот самые дешевые – «Кент». – Женщина небрежным движением пробила пачку и швырнула покупателю. – Сто писят.
– Извините, – прозвучало сладкое мурчание рядом, – но это не самые дешевые.
Парень повернул голову, отвернул, а потом резко уставился на девушку снова.
– Герман? Ха, ты чего тут делаешь? – радостно воскликнула Анастасия, придерживая продуктовую корзинку на локте, как дамскую сумочку.
– А я, собственно… – глупо заулыбался тот, поправляя капюшон.
– Уважаемые, давайте двигайте! – засигналила кассирша.
– Кончено, извините.
Крапивина быстро оплатила покупки и вышла на улицу с большим пакетом.
– Давайте помогу. – Юноша взял у нее пакет, не дождавшись разрешения.
– Спасибо. А ты куришь, что ли?
– Да, собственно, нет. Просто решил попробовать.
– Хах, оно и видно. Почему именно сейчас, случилось чего? – Она присела на лавочку под фонарем и постучала на месте рядом. Герман опустил тяжелый пакет и, выдохнув, сел.
– Рассказывай мне свою страшную историю.
– Честно, даже не знаю, что говорить. С вами, здесь…
– А что тебя смущает? – Анастасия повернулась к нему и уставилась в глаза. – Представь, что мы старые друзья, вот и все.
– Эх, сложно все это. – Юноша упал спиной на скамейку. – Я про Соню. Она, понимаешь, как-то странно и неестественно себя ведет. Постоянно меня оскорбляет и унижает, не пойму, чем я заслужил.
– Скорее всего, ты просто последний, кто терпит ее характер.
– В каком смысле?
– Ну, у нее мало близких, а мы с Артом не всегда можем помогать и составлять компанию на вечер. Она с трудом принимает новых людей в жизнь, постоянно пытается строить из себя независимую женщину, победительницу и бла-бла-бла. Но…
– Но?
– Но годы-то идут. Какая у вас разница?
– Пуф… – припоминал он. – Восемь, нет… Да, восемь лет.
– Во-о-от, – протянула девушка, выставляя палец вперед. – Она молода, но средний возраст уже за порогом. Одиночество… пусть она вечно твердит, что ей лучше одной, но это фигня все. Не может человек без человека.