- Так, Тимоха... Только, чур-чура, великая тайна это...
- Дурак ты какой... Башка-то у меня одна ведь.
После обеда Чика поехал на хутора Кожевниковых да Коновалова попросить снеди и палатку для царя. Утром, вместе с Чикой, в царскую ставку прибыли Сидор Кожевников (младший из братьев), старик Василий Коновалов и еще четыре казака. Разбили Пугачеву палатку, а сами, десять человек, жили под открытым небом с неделю. Впрочем, деловитый Мясников то и дело гонял в городок.
На другой день приехал Михайло Кожевников. Его сомнение в "батюшке" ловко разбил Чика. Теперь Михайло слепо верил, что Пугачев есть царь.
Емельян Иванович считал Михайлу Кожевникова человеком бывалым (в Питер ездил), для дела полезным и пригласил его в свою палатку.
- Не наезжали ль к тебе, Михайло, какие люди с розыском?
- Нет, батюшка, ваше величество, все благополучно. Когда же вы, батюшка, объявитесь?
- А когда войско на плавни соберется, тогда уж...
- Не знаю, батюшка, - подумав, сказал Михайло, - ведь туда старшины понаедут и казаки послушной стороны. Пожалуй, вас принять не согласятся.
- А тогда мы всех казаков послушной стороны перевяжем и со славой в городок войдем.
- А ведь там, в городке-то, Симонов комендант с регулярным войском да с пушками. Пожалуй, не допустит вас.
- Не допустит и не надобно. Тогда мимо пройду, на Русь пробираться стану.
- А с кем же на Русь-то пойдете?
- Так полагаю, люду разного огромно много пристанет ко мне. А ежели малое людство будет, скроюсь опять. Ведь мне не надлежало еще показываться год семь месяцев, да кровь печенками стала спекаться во мне, как увидел я на Руси, что народ-то простой терпит. Ах, бедные вы, несчастные детушки мои... Ведь не ради себя, р а д и ч е р н и з а м о р д о в а н н о й п о л о ж и л я д о с р о к у о б ъ я в и т ь с я. Ведь пришел я к вам на отеческую и вашу славу, други мои. А уж сам я царствовать не стану, чего-то не нравится мне царствовать, а возведу на царство Павла Петровича, сына моего. Ну, а начальство во всяком месте сменю, губернаторов да воевод, казнокрадов да взяточников, да душегубов всех вон! И по всей Руси казацкое устройство заведу. Чтобы солдат и духу не было.
Так изложил Пугачев программу своих действий.
Приехал Иван Харчев поклониться государю полведром водки.
- Ежели бог допустит, мы, ваше величество, головы за вас положим и послужим вам... - сказал он.
- Благодарствую. Вы меня побережете, детушки, и я вас поберегу.
Морщась от дыма, расторопный Тимоха Мясников варил в овраге похлебку из баранины, мешал в котле крутую кашу с салом. Чика кромсал астраханские селедки, арбузы, хлеб, накрывал под деревом ужин прямо на земле.
За ужином Пугачев восседал на почетном месте. Он в набойчатой чистой рубахе и пестром халате - дар старика Василья Коновалова. Михайло Кожевников вытряхнул из торбы несколько оловянных чарок. А одну, серебряную, с орлом, купленную им в Питере, он подал Пугачеву.
- Ишь ты, государственная, - улыбаясь, сказал тот. - Благодарствую.
Иван Харчев, глотая слюни, вытащил затычку из дубового бочонка и налил всем хмельнику*.
_______________
* Хорошо очищенная водка. - В. Ш.
Пугачев взял чарку с орлом, поднял ее и громко провозгласил:
- Здравствуй я, надежа-государь Петр Федорыч Третий!
Все поднялись с места и во весь голос закричали:
- Быть здоров тебе, отец наш! На многие лета здравствовать... - и выпили.
Этот первый заздравный тост и публичное признание казаками Пугачева царем своим прошли торжественно и чинно. Собравшиеся, особливо сам Пугачев, ясно почувствовали, на какой опасный подвиг они обрекают себя, в какую мучительную неизвестность бросают свою жизнь. У всякого в этот момент не раз перевернулось сердце и застыла в жилах кровь; но дело сделано, возврата нет! Борода Пугачева тряслась, он смахнул пот с лица. Резко прокаркал пролетавший ворон. Казаки проводили его тревожными взорами.
- Присядьте, господа казаки, - кивнул Пугачев; он хотел бы показать фасон, но ни вилок, ни ножей не было, он взял кусок селедки рукою и, снова вспомнив трудные господские слова, сказал:
- Я приобвык на фуршетах есть, чтобы саблея да вестивал, а вот довелось же...
- Уж не прогневайся, батюшка, - и Харчев налил по второй.
- А теперь давай выпьем в честь всемилостивой государыни, - невпопад проговорил Василий Коновалов.
- Негоже за нее пить, - строго остановил его Пугачев. - Катька в беду меня ввела. - Он поднял вторую чару, возгласив: - Здравствуй, наследник мой, Павел Петрович!
Все закричали в честь наследника "ура", выпили. Прежде чем выпить чару, Пугачев всякий раз крестился. Становилось шумно.
- Эх, хороша беседа, да подносят редко, - шутил веселый Чика.
Пугачев замигал, отвернулся, вытер халатом набежавшую слезу, с горечью в голосе сказал:
- Разрывается, разрывается отцовское-то сердце мое... Ох, и жаль мне Павла Петровича, нарожонное детище мое, шибко жаль... Спортят там его, сердешного...
Казаки притихли, с умилением и любопытством взирали на своего царя, изливавшего родительские чувства. Горячий, неуравновешенный Зарубин-Чика глядел на Пугачева во все глаза, шептал как во сне:
- Господи помилуй... Да ведь он - царь, да вот ей-богу же он всамделишный царь Петр Третий...
2
Спустя два дня в Яицком городке решались вопросы первостатейной важности. Шигаев, Зарубин-Чика, Мясников, Караваев, еще илецкий казак Максим Горшков темным вечером сидели без огня в бане. Они прослышали, что до коменданта Симонова дошли кой-какие вести о таинственных событиях.
- Ну, братцы, таперя уши-то пошире надо держать, а рот-то поуже, вполголоса сказал Чика.
Эта пятерка в последний раз совещалась пред началом дела, признать ли Пугачева за царя.
- Раз такой слух в народе издавна утвердился, что Петр Третий жив, заговорил, покашливая, длинный Шигаев, - значит, казаков надо к тому склонять, что есть он истинный царь. А обличьем, сказывают, смахивает на покойного императора, и человек, кажись, расторопный.
- Проворства в нем хоть отбавляй, казак смышленный, - заметил Чика. И сильный, черт... Под ним малодушная лошаденка на четыре колена раскорячится...