- Я полагаю, братцы, признать его, - сказал Тимоха Мясников. - А ты как, Денис Иваныч?
- Я в полном согласье, - ответил Караваев.
- А ты, Горшков?
- Да чего про меня толковать, я не спячусь. А спячусь - убейте, басистым голосом проговорил безбородый, как скопец, Максим Горшков.
В тесной бане каганец погашен, лишь в каменке раскаленные угли золотились, красноватые отблески мягко ошаривали напряженные лица казаков.
Умный Шигаев, мазнув пальцами по надвое расчесанной бороде и покашляв, неторопливую, дельную речь повел:
- Ну, други, не единожды советования промежду нас были, и, видать по всему, домыслили мы принять на себя почин к объявлению войску Яицкому, что рекомый Пугачев есть истинный и природный царь Петр Федорыч. Стало, о т н ы н е м ы б е р е м о б ъ я в и в ш е г о с я г о с у д а р я п о д с в о е з а щ и щ е н и е и с т а в и м н а д с о б о ю в л а с т е л и н о м.
Все притихли, едва переводили дыхание. Складные, значительные слова товарища глубоко западали в душу, пьянили кровь.
- А кто из нас сему воспротивится, того смертию казнить, - гулко добавил Максим Горшков.
- Это верно, - подтвердили все, - чтоб страх среди нас был за дело наше общее.
- Слушай дальше, казаки, - помедля, сказал Максим Шигаев. - У нас, на Яике, жизнь ныне учинилась трудная, и удовольствия никакого мы от Петербурга не получили. Так ли, братья казаки? И злоба неутолимая на толикую несправедливость завсегда крылась в нас и доныне кроется. А вот таперь время приспело, и случай удобный в руки нам пал. Стало, приняв государя, мы чаем, что будет он восстановителем изничтоженных прав наших, вольностей наших и обрядов дедовских, а б а р и в с я к и х г о с п о д и ш е к, к о и в с е м д е л е б о л ь ш е в с е г о у м н и ч а ю т, о н с к о р н е м и с т р е б и т с и л о ю н а р о д н о ю... Да он, батюшка, и сам такожде мыслит, он, батюшка, с очей на очи сказывал мне сие. Опричь того, я чаю, что сила наша умножится и приумножится от черни, коя тоже вся вконец разорена.
Совет закончился обоюдною клятвою и целованием креста, который был захвачен с собою предусмотрительным Караваевым. Все пятеро облобызались друг с другом, говоря: "Бог нам в помощь... Дай-то господи... Либо головы положим, либо здоровы будем и во счастии. И ты будь здрав, государь Петр Федорыч!"
Взволнованные казаки роняли слезы, но тьма скрывала эти их слезы от них самих.
3
Петербургским ставленником, комендантом Симоновым, были пущены в народ соглядатаи. Они толкались по кабакам и базарам, прикидывались простачками или пьяными, пытались завести разговоры по душам, но казаки сразу узнавали их.
- Молчком, братцы... Высмотрень идет, сыщик комендантский.
Иной казак-запивоха и взболтнет что-нибудь в питейном и выкрикнет с угрозой:
- Погодь, погодь, скоро добрая учнется раскачка! Весь Яик на дыбы подымется...
Его хватали, волокли "еле можахом" в канцелярию, давали проспаться, а на допросе он, знай, одно твердил: "Ничего не помню, зря ума молол, гораздо пьян был". Ему всписывали спину, морили суток трое в каталаге и ни с чем выбрасывали.
Коменданту полковнику Симонову крайне нужно было знать, где скрывается преступный человек, принявший на себя имя покойного государя, и кто те злоумыслители, которые укрывают самозванца. Но казаки столь крепко спаяны и молчаливы, что Симонов никак не может залучить в свои сети хотя бы одного предателя-доносчика. Даже приведенный сюда из Малыковки арестант Еремина Курица не смог дать нужных о Пугачеве сведений. Симонов выходил из себя, посылал во все стороны розыскные отряды, но толку не было.
Меж тем партия Пугачева не дремала, молва о царе шла теперь по городку между степенными людьми более открыто. Старый казак Плотников, пригласив к себе соседа казака "середовича"* Якова Почиталина, вел с ним разговор.
_______________
* Средних лет.
Василий Якимыч Плотников, пользовался всеобщим уважением, к нему стекались все новости и часто приходили казаки за советами. Его дом не богат, но гостеприимен. Старик жил со своей старухой и внуком Васькой, а сын был убит в прошлогоднюю усобицу.
- Великие милости нам царь обещает, - говорил Плотников. Он благообразный, бородатый, с большой лысиной и крючковатым, как у филина, носом. - Как ты думаешь, следует ли нам принять его?
- А как же не принять, Василь Якимыч? - почтительно ответил старику пожилой усатый Почиталин. - Ведь житьишко наше день ото дня гаже.
Пришел на огонек молодой казак Сидор Кожевников, поздоровался со стариками, отвел хозяина к печке, зашептал:
- По важному делу к тебе, Василий Якимыч.
- Да ты не таись. Почиталин - свой человек.
Сидор взглянул в открытое, большеусое со впалыми щеками лицо Почиталина и, присев на лавку, обратился к хозяину:
- Государь требует, Василий Якимыч, как можно постараться о хорунках. Не поможешь ли, Василий Якимыч? Мы искали, да...
И не успел он досказать, как явился краснощекий Тимоха Мясников и стал тоже говорить о знаменах.
- Да еще государь наказывал голи разных цветов купить, да шелку, да галуна. А денег не дал. А у меня за душой хоть бы грош.
- Денег я собрал, - ответил хозяин и полез в сундук. - Я десять рублев собрал, кто два, кто рубль пожертвовал. Хватит, поди, - он вытащил из сундука матерчатый сверток.
- Ну-ка, держи, Тимофей, давай размотаем.
Два огромных войсковых знамени, старых и потрепанных, сероватого и синего цвета протянулись от стены к стене.
- Да откуда ты это, Василий Якимыч?! - воскликнули трое гостей и восторженно заулыбались. - Ведь это наши, войсковые...
- Они, они, - ответил хозяин, лысина его блестела, борода шевелилась от самодовольной улыбки. - Как есть они. Государыней жалованные войску. Это мне один детина притащил. Как убивали генерала Траубенберга, казак Дроздов спроворил из войсковой избы стянуть.
- Государыня - войску, а войско государю их пожалует! - и здоровяк Тимоха Мясников захохотал.
- Ну, а батюшка-т не собирается в городок прибыть? - спросил Почиталин.
- Нет, - ответил Мясников. - Я об этом толковал государю, он сказал: "А пошто я к ним воровски поеду? Пущай-ка лучше войско пришлет ко мне выборных своих, старичков либо середовичей, тогда, говорит, я усоветуюсь с ними о дальнейшем". Да еще говорит: "Всенепременно письменного человека добудьте мне, чтоб с бумагой явился, с чернилами". Вот что молвил батюшка.