- Нам, атаманы, способней всего было бы пробираться степью через Переволоцкую крепость да прямо в Яицкий городок. Поусердствовав, Яицкую крепость мы с божьей помощью одолели бы да укрепились бы в ней. Ась?
- Куды вы, туды и мы, - отвечали присутствовавшие. - Власть ваша!.. Приказывайте, батюшка...
"Власть, власть... Что я прикажу? - злобился Пугачёв, чувствуя, что его власти кладётся некий предел, его же не прейдеши. - Повластвовал! Его душе было муторно. Он искал среди своих поддержки и, казалось ему, не находил её. - Гришка, злодей, связать меня хотел, народ подбивал... Да и свяжут, свяжут!" - Он, впрочем сказать, принял меры к охране своей жизни. В передней и на крыльце топчутся две дюжины богатырей, среди них верный Идерка, увешанный кривыми ножами. А возле "батюшки" - три изготовленных пистолета да две сабли.
Он испытующе, не распрямляя сдвинутых бровей, водит сумным взором от лица к лицу. Творогов, посматривая через окно на улицу, где грузят добром его воз, говорит:
- А не поехать ли нам, ваше величество, под Уфу, ко графу Чернышёву? А если не удастся, там под боком Башкирия, прокорм там сыщется и укрыться есть где.
Пугачёв не ответил ему и, глядя в глаза Шигаеву, сказал:
- Не лучше ли нам убраться на Яик, на реку, ведь там близко Гурьев-городок, он весьма крепок, и хлеба там много оставлено...
- А что ж, - ответил Шигаев. - Речи ваши ладные, батюшка Пётр Фёдорыч. Через Сорочинскую крепость можно на Яик-то пройти. Только вот путик-то не ведом нам.
Послали за Хлопушей. Пугачёв спросил его:
- Ты шатался много по степям, так не ведома ли тебе дорога Общим Сыртом, чтобы на Яик пробраться нам?
- Нет, не доводилось, - с неприязнью в голосе ответил Хлопуша, задетый за живое тем, что его раньше не позвали на совещание: ведь он, как-никак, полковник!
- Ваше величество, - поднялся Падуров. - У меня имеется хутор на Общем Сырту. Вчерась оттуда прибыл казак Репин, он сказывал, что дорога там есть. Вот его и заставим вожатым быть.
Решено было: всем полковникам готовить свои полки к походу. Брать в поход только доброконных, а остальные и все пешие пускай идут, кто куда хочет.
- Ты, Максим Григорьич, - приказал Пугачёв полковнику Шигаеву, - вино и все деньги раздай людям по усмотрению. В казне свыше четырёх тысяч, да, кажись, больше медяками все, - куда их нам, их на десять возов не уложишь... А ты, Тимофей Иваныч, - обратился он к Падурову, - расставь скорей в сторону Оренбурга на особицу караулы из самых верных людей, чтоб не пропускать туда ни единого беглеца, а кто вознамерится бежать, того колоть.
После несчастной битвы под Татищевой в душе Падурова произошло мучительное раздвоение. Всем существом своим он чувствовал, что судьба его навсегда связана с судьбой обожаемого им Емельяна Пугачёва. Но он уже не рад был этому странному, овладевшему им чувству. И, как-никак, у него в Оренбурге жена и сын... А главное, он предвидел всё усиливающийся напор правительственных войск на слабую во многих отношениях мятежную армию, и ему подчас думалось, что Пугачёву гулять не долго. Так не лучше ли загодя бросить его, отрясти прах от ног своих, посыпать голову пеплом?
"Нет, не могу! Ну, разрази меня гром небесный, не могу!.. Офицер Горбатов сам пришёл к "батюшке", я тоже передался без принуждения... Так можно ли бросать человека в такое время, можно ли изменять своей клятве? Не по-казацки это, не по-честному!" И Падуров твёрдо решил остаться при Пугачёве до конца. И как только решил он это, как только прекратились его колебания, на душе у него стало, как никогда раньше, светло и спокойно, точно довелось ему выиграть сражение, затемнившее тяжкую неудачу под Татищевой.
Впоследствии, в секретной комиссии, он дал любопытные показания. Вот его подлинные слова:
"...помышлял было от него отстать. Но сего исполнить - не знаю, по какой причине - не в состоянии был, ибо не знаю, как будто что удерживало меня и наводило страх отстать от него. Словом сказать, привязан я был к нему так, как бы невидимою силою или, просто сказать, волшебством. Но отчего сиё со мною последовало, я не знаю".
В этих своих показаниях Падуров, без сомнения, несколько кривил душой. Он великолепно знал, что "волшебство", привязавшее его к Емельяну Пугачёву, есть высокое чувство его преклонения перед личностью вождя, принявшего на свои плечи непомерный груз быть защитником угнетённых. Да здравствует вовеки Емельян Иваныч.
Встало весеннее солнце. Это было 23 марта. В слободе столпотворение. Сроду не бывало здесь такой суеты, такого шума. Взад-вперёд рыскают казаки, тянут за собой в поводу лошадей, седлают их. По дворам, огородам, переулкам, улицам запрягают подводы, валят, кто на сани, кто на телеги, всяк своё добро. Перебранка: не туда положил, не своё кладёшь, сволочь! Возле Военной коллегии густая - не пробиться - толпа крестьян: что случилось, куда им деваться, где надёжа-государь? Ещё никто не знал толком о поражении под Татищевой. В Военной коллегии Максим Горшков со штатом писарей, среди которых "чиновная ярыжка", строчат последние бумаги. Поп Иван печальной тенью проходит вдоль шумной улицы.
Красавица Стеша, в тугой шубейке с белым воротником и в шёлковой, нежно-голубого цвета, с фасоном повязанной шали, сидит на своём возу, глаз не спускает с заветных окошек государева "дворца". "Где ты, свет мой, покажись..." - шепчут её губы, и вся она - томная, сияющая красотой своей, свежая, статная, в неизбывной тоске и горести. "Прощай, батюшка, прощай!"
А там, возле склада, выкачены с вином бочки, упивается народ. Там драка, свалка, шум. Около своей квартиры, где в сарае хранилась под караулом армейская казна, Шигаев раздаёт людям медяки. Без счёту, без весу, пригоршнями сыплет он деньги в шапки подходящему волной народу: крестьянам, башкирцам, казакам.
- Чего ты спозаранку расселась, быдто барыня? - сказал сердито своей жене подъехавший Творогов. - Иди пока в избу, а то, мотри, замёрзнешь в козловых-то сапогах, форсунья!..
- А ты куда, Иван Лександрыч? - хмурясь от солнца, спросила Стеша.
- Надо посты проверить, а то живо Голицыну в хайло угодим.
- Ой, скорей вертайся да уж не то поедем, что ли!
Творогов усмехнулся в бороду, стегнул коня и ускакал.