- Убедились, ваше высокопревосходительство, - едва сдерживая улыбки, ответили начальники.
- Поздравляйт меня, господа. Я беру смелость предсказайт, что сей инсуррекции я положу скорого конца. Я одержу громкий побед над злодеем без пушка, онэ зольдат, онэ крепость... А теперечко приступим, господа, военный совещаний. Генерал-майор Валленштерн! Ваш доклад...
3
Состояние духа Падурова было зыбкое. Его влекли боевые подвиги, но и татарка Фатьма не выходила из ума. За царским обедом она не показывалась. Шербет и свежий сотовый мёд подавал Али. Падуров не досидел до конца пиршества, сказавшись больным.
Прогулялся по селению. Вдруг захотелось написать далёкому товарищу. Толмач Идорка отвёл его в избу своего знакомца, бедняка-татарина. Падуров вынул из сумки бумагу с походной чернильницей, стал писать:
"Вот, друг любезный Гриша!
Поди, не забыл ещё, как мы с тобой под конец наших заседаний в Грановитой палате сдружились. И много кой-чего путного говорено было меж тобой да мной насчёт крестьян крепостных да бар. И был промежду нас уговор, что ежели где случится огневой мятеж, вроде Разина Степана, быть нам на том мятеже вместе, стоять за правду вместе. Сообщаю, любезный приятель мой, что я своё слово сдержал. Ежели тебе ещё не ведомо, то не замедля узнаешь, что на Яике поднялись искать своих прав казаки. Я с пятью сотнями оренбуржцев передался на их сторону. Ныне нахожусь при особе государя Петра Третьего, чудесной силой явившегося к нам на защиту угнетённых".
Далее Падуров подробно описал свою первую встречу с государем, длительные беседы с ним, ход начавшихся военных действий, сочувствие народа, который всё больше да больше прилепляется к "батюшке".
"Доподлинный ли он государь Пётр Фёдорыч, уверить тебя не могу. За одиннадцать лет скитаний в народе, как он говорит, он и впрямь мог многое из науки растерять и натуральное обличье утратить. Старые казаки, в оно время бывшие самовидцами царя в Петербурге и в Ранбове, те признают его за истинного Петра Фёдорыча. Токмо, на моё мнение, раз я, от жизни своея отрекшись и оставя семью свою, положил за благо стать под знамёна новоявленного спасателя народного, то не всё ли мне едино, доподлинный ли он, или подставной от казаков самозванец? Лишь бы понимал, что к чему, да великим делом смыслил править.
Звать тебя сюда я не зову той причины ради, что, первое: попадёт ли тебе в руки письмо сие, надлежащей уверенности не имею; второе: не ведомо мне, тот ли ты человек, чем был шесть лет тому назад.
Итак, пишу тебе токмо интереса ради. В протчем же, как на душу ляжет тебе, так и поступай. Посылаю я тебе сию экстру, да не ведаю, скоро ль ты её получишь".
На конверте надписал:
"Его высокоблагородию, господину офицеру Г. Н. Коробьину. Город Санкт-Петербург, Васильевский остров, каменный дом за No 5".
Пришёл молодой Али в безрукавном, алого сукна, зиляне. Глаза горят.
- Чего носа повесил? - насмешливо спросил он Падурова и положил руку на его плечо.
- Да так чего-то... Вот письмо написал приятелю в Россию, да как доставить - ума не приложу.
- Твой ум кудой, - захохотал Али. - Давай сюда, батька мой мало-мало в Москов ездить будет, оттудова в Питер.
Падуров с готовностью передал письмо и объяснил, куда и кому его доставить.
- Слушай, Али... - начал Падуров и остановился. Поднял на юношу глаза, сердце забилось. Спросил: - Твоя сестра Фатьма - девушка?
- Нет... вдов... Его хозяин туркам убит на война. Той неделя наша мулла казённый известье получил. Фатьма не плачет, Фатьма не любил его.
Сердце Падурова застучало ещё сильней, к щекам кровь бросилась, он проговорил:
- Слушай, Али... На твоей сестре жениться хочу. Уж очень она, Али, по нраву мне пришлась.
Али снова захохотал, запрыгал на одной ноге и, явно шутя, сказал:
- Да она и так пойдёт. Зачем жениться? Она велела тебе, пожалста, говорить: "Миленький мой, усатенькой".
Тогда Падуров вскочил, бросился обнимать Али.
Эта забубённая головушка - легкомысленный, но преданный Пугачёву оренбургский казак, когда попадал в боевую обстановку, всякий раз совершенно перерождался. Он тогда забывал свою оставшуюся в Оренбурге семью - жену и взрослого сына, забывал свой хорошо построенный дом и крепко налаженное хозяйство и, как отчаянный пловец, не имея твёрдой уверенности, переплывёт он бурную реку или нет, безоглядочно бросался в пучину походной жизни.
- Слушай, Али, хороший мой, да ведь отец твой не отпустит ко мне Фатьму-то? Ведь у вас закон очень строгий.
- Какой тебе дело - отец! Теперя другой виремя, видишь - какой виремя. Беспарадка... Новый царь-осударь пришла, новый закон давать будет. Кабы старый виремя, а то виремя сапсем другой. А я тоже... Я завтра адя-адя!.. С осударем ухожу.
- А где государь?
- Бачка-осударь с молодой татарам на луг скакать бросился. Шибко якши скачет... Адя-адя! Прамо стрела, прамо ветер. Пожалста...
Быстро вошла в избу набелённая, насурмлённая, вся сверкающая Фатьма. Сразу запахло цветами, степью, свежестью. Поражённый Падуров вскочил, замигал, не мог взять в толк, что ему делать.
4
По случаю приезда государя послеобеденное время Каргала проводила весело.
День был серенький, солнце то покажется, то надолго скроется в тоскливо ползущих облаках.
Блеклая степь, ярко разубранные кони, пыль. На невысоком взлобке разбита палатка из белой киргизской кошмы. Возле палатки два знамени, двое часовых; в открытой палатке - государь.
По склону взлобка и внизу - огромная толпа празднично одетых каргалинцев. Татары в длинных ситцевых, ниже колен, рубахах, в безрукавных зилянках, в цветных полосатых халатах, в голубых шабурах и бешметах, на чисто выбритых головах расшитые шёлком тюбетейки. Мулла и хаджи - то есть правоверные, побывавшие в Мекке, - в белоснежных чалмах.
Женщины - в широчайших, с нагрудниками, рубахах, в разноцветных шароварах, в зилянах или ярких халатах; на головах накинуты покрывала, а то надеты шёлковые, унизанные монетами, колпачки.
Выхоленные кони стоят в стороне. Гривы заплетены, как у девок, в косы. В гривах ленты. Хвосты расчёсаны. Молодые джигиты, поблёскивая глазами и раздувая ноздри, держат коней под уздцы.