Крепкий чалый конь Пугачёва привязан возле палатки. На нём отделанное чеканным серебром бухарское седло - подарок старика-хозяина, где остановился Пугачёв, хаджи Забира Сулейманова.
- Еге-гей! Идут! Адя-адя! - закричали в толпище, и все устремили взоры на быстро приближавшееся облако пыли.
Это мчатся на конях-птицах лихие наездники, взявшие двенадцативерстовой круг по степи.
Вот скачет-скачет первый всадник, гикает, бьёт коня плетью. За ним другой, третий. И прямо - к флагу, поставленному против палатки. У флага судьи. Взмыленные лошади широко поводят боками, дрожат, белая пена комками падает с губ на землю.
От великой толпищи, как от моря волна, оторвалась ватага любопытных.
- Валла-билла!.. Ура-а! - и ринулась к флагу. За ними - свора весёлых собак.
Остальные семнадцать всадников далеко отстали. Но и они показались снова бегущее облако пыли, снова топот, взмах плёток, гиканье.
Пугачёв подал знак платком. Три победителя, отерев пот с бронзовых лиц и подхватив друг друга под локти, спешат к государю. Валятся ему в ноги, встают, целуют руку.
- Благодарствую. Молодцы, джигиты! - сказал Пугачёв и каждому дал по три рубля серебром.
- Спасибо, бачка-осударь, - широко улыбались джигиты бронзовыми лицами, черными глазами, белыми зубами. - Бири нас себе-себе... Вуйна будим вуевать.
- Идите, детушки, под мою царскую руку и других с собой зовите.
Затем затеялись скачки. Были поставлены высокие, в рост человека, заслоны из речных камышей. Молодые джигиты вскочили на свежих холёных коней.
Один за другим кони-птицы понесли седоков на приступ. Надо было перескочить четыре заслона. И никто не мог этого сделать. Лишь один Али сумел взять три заслона, а четвёртый всё-таки сшиб.
Но вот неожиданно вырвалась вперёд и понеслась, как из лука стрела, черноокая Фатьма. Поражённые зрелищем мулла и хаджи в белоснежных чалмах и вся толпа сердито закричали:
- Ой, ой... Баба!.. Закон рушит... Валла-билла!.. На что похоже!..
Конь Фатьмы чёрный, долгогривый. Фатьма - в белом казакине, в красных шароварах, в парчовой шапочке с собольей оторочкой.
Пугачёв нетерпеливо поднялся с кресла, приложил к глазам руку козырьком, чтоб лучше видеть.
Лёгкий конь Фатьмы, отшвыривая копытами пространство, взвился раз, взвился два, взвился три - взятые заслоны остались сзади.
Сбоку, не отставая от Фатьмы, скакал на своей быстрой лошади Падуров.
И вдруг, когда конь татарки летел, подобно пуле, из-за четвёртого заслона с лаем кинулась под ноги коня огромная, как волк, собака. Пугливый конь на всём скаку резко метнулся в сторону, потерял равновесие и с маху брякнулся на спину, четырьмя копытами вверх.
- Фатьма! - вскричал Падуров и проворно скатился с седла на луговину. Он подхватил тяжело подымавшуюся красавицу и поставил её на ноги.
- Нишяво, ладно, миленький Падур... Маленько нога.
И, не успели опомниться, - под ликующий рёв толпы сам царь скакал на приступ. Он вытянул губы, подобрал щёки, всем корпусом подался вперёд и дал коню волю. Конь взвился раз, взвился два, взвился три... Гиканье, плётка, коню пятками в бок, и - всё осталось позади.
- Урла! Урла!.. - сотрясая вольный воздух, загромыхала степь.
Царь-победитель повернул коня и, подъехав к народу и к судьям, сказал прерывистым голосом:
- А нут-ка... Подымите-ка камыши на пол-аршинчика кверху... на кнутовище.
Судьи защёлкали языками, затрясли широкими лбами:
- Уююй, бачка-осударь, бульно высоко... Кудой дела... Конь, поди, не шайтан... Да и сам ты, бачка-осударь...
- Государю подобает высоко взлетать. Давай!
Пугачёв отъехал сажен на двести. Разгорячённому коню не стоялось: то выплясывал, поводя ушами, то выделывал курбеты. Пугачёв огладил коня, пошлёпал по его вспотевшей шее, нахлобучил шапку и, нагнувшись к луке, вихрем ринулся вперёд.
Вся степь замерла, только стальные копыта размеренно били то в землю, то в воздух да селезенка играла в широкой утробе коня. Степь закачалась, звон в ушах, ветер, сердце стукочет, грудь перестала дышать, искры в глазах, взлёт, взлёт, взлёт, ещё последний страшный - над высоко приподнятой преградой, и - ровный, ровный бег в славу, и ликующий гомон толпы.
Вот бачку-царя усадили в кресло, несут в кресле на руках. Бубны, дудки, свистульки. Песня.
Надвинулся вечер. За вечером упала на землю беззвёздная тёмная ночь.
Этой же ночью Хлопуша двинулся на поиски Емельяна Пугачёва.
Он успел побывать в Берде у бабы с сыном, попарился в бане. И вот идёт сквозь тьму, как сквозь путаный сон. Сон это или явь? Воля, паспорт, деньги! Не брякают больше кандалы, натруженные цепями ноги тоскливо ноют. Ну и наплевать, пусть ноют, нужно поторапливаться - губернатор дал сроку всего три-четыре дня. Дак как бы ещё губернатор на попятную не сыграл, с них, с окаянных, станется. "А ну, скажет, к лешему в ноздрю этого Клопуш... Взять его, сукина кота, схватить в Берде у бабы, да сызнова на цепь". Ёмко шагая по ровной степной дороге и представив себе дурашливого губернатора, Хлопуша даже улыбнулся. А всё-таки хорошо, что он в ночь ушёл, - теперь лови ветра в поле!
Перед утром его сморило. Он подался влево от дороги, прилёг в кустах. А поутру, уже солнце встало, унюхала его набеглая собака, облаяла. Он присел и взглянул на собаку по-свирепому. Та сроду не видала такого странного безносого лица, таких белых выпученных глаз... Испугалась, заполошно тявкнула и, ощетинив шерсть на хребте, отскочила прочь.
- Что за человек? - вдруг подлетел к Хлопуше разъезд казаков. Паспорт есть?
- Нетути.
- Хватай его! Это каторжник, безносый... с клеймами...
- Ну нет, молодчики... Меня не вдруг-то схватишь, - гнусавым басом спокойно сказал Хлопуша и обмотал нос тряпкой.
- Ты кто таков? От Пугача подосланец, чи к нему бежишь? Признавайся!
- К нему бегу, молодчики. Это верно... По указу самого губернатора. Вот и грамотка, ежели маракуете читать, - и он подал пожилому конопатому казаку бумагу.
Тот, глядя в бумагу, долго шевелил губами, затем, сказав: "Чудеса, да и только", - прочёл вслух:
- "Всем заставам, пикетам, секретам и разъездам предъявителю сего свидетельства ссыльнокаторжному Хлопуше, он же Соколов, чинить беспрепятственный пропуск. Обер-комендант генерал-майор Валленштерн".
- В которой стороне Пугач? - спросил с важностью Хлопуша, обратно принимая бумагу.