- А кто его знает, - сказал старший. - Слых есть, что злодей с-под Татищевой к Каргале путь взял.
Хлопуше не хотелось больше оставаться с казачишками, он сказал: "Прощевайте", взял котомку и пошёл. Отойдя с версту, сел у ручейка, подкрепился вяленой рыбой с хлебом и - дальше в путь.
Поздно вечером каргалинские угодья начались. А он всё шёл, всё шёл. И уже в потёмках соткнулся нос к носу со знакомым бердянским кузнецом из казацких детей, Сидором. Разговорились. На вопрос Хлопуши, где найти Пугача, кузнец ответил:
- Государь стоит с войском на старице реки Сакмары, на самом берегу.
- Какой государь, - перебил его Хлопуша, - я про Пугача спрашиваю...
- Для кого Пугач, для кого и царь. Ты к нему, как к царю, подходи, а не то...
- Как подойти, знаю, - прогнусил Хлопуша.
- А чтоб тебе приметно было, увидишь там повешенных трёх человек...
- О-о-о, - протянул Хлопуша. - Это пошто же их?
- Подосланы будто бы от Рейнсдорпа были.
Хлопуша засипел, закашлялся.
Г л а в а X
"ВСЕ МЫ ГУЛЯЩИЕ, НЕНИЛУШКА".
ПУГАЧЁВ ОКИНУЛ ОБОРВАНЦА СУРОВЫМ ВЗГЛЯДОМ.
ЗАВЕТНОЕ ПИСЬМО. НА ОРЕНБУРГ!
1
А в ночь на 2 октября в Сакмарский городок приехали несколько казаков с Максимом Шигаевым и Петром Митрясовым. Им нужно было подготовить жителей к приёму государя.
На следующее утро была устроена в версте от города встреча. Пугачёв подъехал со всем войском, поздоровался с народом, слез с коня, приложился к кресту, поцеловал хлеб-соль и сел на стул. Он был не в духе. Ещё вчера Шигаев доложил ему, что строевые казаки, по требованию губернатора, ушли из Сакмарского городка вместе с атаманом в Оренбург.
- Где у вас казаки? - обратился он к народу.
- В Оренбург забраны, ваше величество. А кои на службе, - стали отвечать из толпы. - Да ещё двадцать человек оставил атаман для почтовой гоньбы, только и тех-то нету тутотка.
- Сыскать! Всех сыскать! Не сыщете - только и жить будете. Поп! Тебя атаманом в этой местности ставлю.
Священник упал Пугачёву в ноги:
- Помилуй, батюшка. Какой я атаман?!
- Ладно. Не хуже будешь того, кой убежал к Рейнсдорпу.
Пугачёв удалился в лагерь.
- Вот, ваше величество, - доложили ему там. - Трёх подосланцев наши разъезды пымали: из Оренбурга они.
- Повесить! - крикнул Пугачёв. - Бурьян в поле - рви без милости!..
Страховидный Иван Бурнов пошёл делать своё дело.
К Пугачёву, сняв шапку, приблизился, в сопровождении Давилина, казак Костицын.
- Дозволь, надёжа-государь, слово молвить. (Пугачёв кивнул головой.) Был я, батюшка, в соборе, в Оренбурге... И слышал, как дьякон всему народу губернаторскую дурнинушку вычитывал...
Костицын подробно рассказал о происшествии в соборе, о том, какие в городе ходят толки, и, вынув из кармана, подал Пугачёву печатную публикацию Рейнсдорпа.
- А это, ваше величество, я в торговых рядах со стены содрал. Вот по такой гумаге дьякон-то и вычитывал.
Пугачёв, прищурив правый глаз, воззрился в бумагу, зашевелил губами. Шрифт публикации был крупный, содержание короткое; Пугачёв, хотя и с большим трудом, всё-таки осилил кое-что из напечатанного, сказал Давилину:
- Пускай секретарь сюда прибежит. Да присугласика ко мне всех атаманов с полковниками да есаулами. Да и казаков скличь! - Костицыну он подал три рубля. - А это вот за верную службу прими. И впредь служи тако. Ступай.
Когда собрались все в круг, Иван Почиталин, по приказу Пугачёва, громко стал читать публикацию. Пугачёв внимательно присматривался к выражению лиц собравшихся казаков. Вдруг все заулыбались, затем захохотали. Пугачёв, тоже усмехаясь, во весь рост поднялся, снял шапку, сказал:
- Вот я и шапку снял... Смотрите! А губернатор, наглец, пишет, что никогда я шапки не снимаю, боюсь воровские знаки показать. Зрите сами: знаков на мне нет, лицо чистое, ноздри целы. Ах, злодей, злодей... То я беглый казак Пугачёв, то ноздри у меня рваные! Вот как всего оболгал меня Рейнсдорп, дай бог ему... Ах, изменник!
- А вы, ваше величество, начхайте на него! - тряхнув бородой, воскликнул Андрей Овчинников. - Вишь, он зря ума какую хреновину нагородил: богу на грех, людям на смех!
- Ему, губернатору-то, с горы видней, - как всегда, с ужимками, двусмысленно бросил Митька Лысов.
- Я вас, ваше величество, ещё в молодых годках видывал, - вкрадчиво проговорил, кланяясь, старик Витошнов. - Как в то время вы любили правым глазком подмаргивать, а передние зубки у вас были со щербинкой, такожде и ныне мы зрим в вас.
На глазах Пугачёва появились слёзы. Он тронул языком пустоту, где когда-то был зуб, и сказал:
- Слышали, господа атаманы, что верный мой полковник Витошнов говорит?
- Надёжа-государь! - громко закричали все, а всех громче неистово выкрикивал Иван Зарубин-Чика. - Умрём за тебя, за государя своего!
Все чинно разошлись. Сутулый, кривоплечий Митька Лысов, вышагивая, что-то бормотал себе под нос, разводил руками, крутил головой, хихикал.
Час был поздний. Горели костры. Ветер дул. По небу волоклись хмурые тучи. Обмелевшая Сакмара брюзжала, взмыривая на шиверах и перекатах.
У царской палатки - или, по-татарски, кибитки - стояла краснощёкая Ненила. Скрестив руки на груди и засунув ладони под мышки, она поджидала государя. Печальная Харлова лежала в соседней кибитке за пологом. Быстрым шагом, как всегда, приблизился к Нениле Пугачёв. Она развязала на нём кушак, пособила снять кафтан, взяла шапку, велела присесть на камень, стала стаскивать сапоги. Он упирался руками в её мясистые плечи. Она сказала:
- Ужин сготовила... Кумысу да мёду каргалинские татары привезли. А Лидия Фёдоровна всё плачет да плачет. Поди, надёжа, распотешь её.
- А парнишка где?
- А ейный парнишка, Колька, в моей кибитке, эвот-эвот рядышком.
- Ты, слышь, и ему пожрать дай, Ненилушка.
Давилин расставлял часовых вблизи кибитки Пугачёва.
- И так кормлю. А ты, батюшка, хошь бы покойников-то приказал убрать, - кивнула она головой на трёх висевших неподалёку губернаторских шпионов. - Страх берёт. Как и спать стану.
- А ты Ермилку либо Ваньку Бурнова положи к себе, - шутил Пугачёв.
- Тоже молвишь, батюшка, - обиделась Ненила. - Я, поди, не курвина дочь, не гулящая какая...
- Эх, все мы гулящие, Ненилушка, - вздохнул Пугачёв, взял зажжённый фонарь и вошёл в палатку.
Рано утром, едва солнце встало, он был уже на ногах. Он поехал поздороваться с каргалинскими татарами, пятисотенный боевой отряд которых вместе с Падуровым, Али и Фатьмой прибыл ночью в лагерь.