- Пустобаев, ваше величество, невзирая, что стар, а начальство чинами не жалует его, по сей день в рядовых он, - сказал Шигаев, помахивая ладонью по своей надвое расчёсанной бороде. - Как бунт был, старик-то войсковую нашу руку держал.
- Помилуй, батюшка! - гаркнул Пустобаев и пристукнул себя кулачищем в грудь. - Служить буду верою-правдою!
От его трубного голоса у Пугачёва зазвенело в ушах. И все ласково воззрились на поднявшегося огромного, как матёрый медведь, деда. Сердитые глаза Пугачёва улыбнулись.
- А тебе, малец, сколькой год? - спросил он Мизинова.
- Это мне-та? - со страху кривя рот и подёргиваясь, проговорил Мизинов. - Мне в Покров семнадцать сполнилось. Лета мои не вышли ещё, а вот Симонов... это самое... как его... забрал меня в казаки.
- Ну, ладно, молодой ты. С тебя и взыску нет. Живи! И ты, старик, здоров будь. Идите с богом. Николаев, проводи их. Накормить, напоить вдосыт! И коней вернуть. Ну да уж и вас двоих милую. Идите все четверо. А где этот... ноздри рваны у которого?
- Я здеся-ка, - нехотя выдвинулся из толпы Хлопуша. Он возвышался над всеми на целую голову.
- Взять его под караул. Опосля сам вызову его. Покрепче подумай, с каким умыслом шёл ко мне, - обернулся к Хлопуше Пугачёв. - Не оправдаешься, - не взыщи, только ты и свету видел. Почиталин! Пойдём-ка разберёмся в бумагах, что от Рейнсдорпа с ним присланы.
2
Юный, голубоглазый, похожий на девушку Мизинов, как только услышал себе помилование, враз залился обильными слезами.
- Что, дурачок, воешь? - гукает старик Пустобаев. - Радоваться должон.
- Я и то радуюсь, - хлюпает Мизинов, и уже облегчающий смех охватил его. - Ой, да и напужался я... Вот страх, вот страх-то...
Пустобаев вышёптывал шагавшему рядом с ним сержанту Николаеву:
- Да, Митрий Павлыч, а мы всё думали, что тебя в живых нетути. Барышня Дарья Кузьминишна извелась вся по тебе... Стой-ка, стой-ка, старик порылся за пазухой и, вытащив, передал Николаеву маленький за печатью пакет. - Не дозрили, не отобрали.
Николаев вглядывался в письмо, в ласковые любезные сердцу девичьи слова. Руки его дрожали, и дрожал в них голубой бумажный листок.
Они подошли к шалашу из соломы и веток, жилищу Николаева. Сели. Дед, ухмыляясь, подшучивал над Мизиновым. Сержант Николаев читал:
"Ненаглядный мой Митенька! Ежели тебя захватили в полон, беги скорей домой, всякие способа выискивай, чтобы убежать от разбойника. Да сохрани господи и царица небесная жизнь твою! Ты, Митенька, не верь никому, что он царь, он великой государыни нашей сущий супротивник..."
Тут строки заскакали в глазах сержанта Николаева, сердце заныло, в груди стало тесно, не хватало воздуха. "Подлец, подлец я... Изменник. Бежать! Куда бежать? Поздно... Милая Дашенька, несчастная моя Дашенька".
- Чего ты мотаешься-то, Митрий Павлыч! Чего ты побелел-то? - старик выволок из широких штанов посудину с сивухой и подал её потерявшему себя Николаеву. - Ну-ка, братцы, зелено! Не прокисло бы оно!..
Сержант с торопливой жадностью проглотил добрую порцию противного тёплого пойла. Перед его глазами дробились, скакали чёрные каракульки:
"Устинья Кузнечиха обещает съездить в стан злодея, укланять его, чтоб отпустил тебя. Поначалу мы рассорились с ней, после помирились. Она девка хоть и норовистая, а добрая. И меня подбивает ехать. Говорит, что царь милостив до неё и твоего суженого, говорит, беспременно отпустит. А я её ругаю, дуру... Какой он царь! Ты, драгоценный Митенька..."
- А вот они где, - и перед компанией появился сутулый, покашливающий Шигаев.
Дед, запрокинув вверх бородатую голову, тянул из штофа зелье. С трудом оторвав губы от бутылки, он крякнул, сплюнул и трогательно проговорил:
- Ну, Максим Григорьич, батюшка, уж и в соображенье не возьму, как и возблагодарить тебя... Спасибо тебе, милостивец! Кабы не ты, смерть бы нам с мальцом...
И они оба с вихрастым юнцом Мизиновым низко поклонились Шигаеву. Тот подсел к ним на луговину, сказал, похлопывая деда по крутому плечу:
- Ты, Пустобаев, не сумневайся в государе-то. Он доподлинный! Завтречко тебе с Мизиновым присягу учиним.
- А я в отпор и не иду, Максим Григорьич. Мне кому не служить, так служить.
- Ты этак-то не брякай, старик, - вразумительно сказал Шигаев. - Одно дело народу, царю его служить, другое дело тем, кто народ в тоске держит, в порабощении.
- Оно точно, - вздохнул старик и опасливо огляделся по сторонам. - А по правде-то тебе сказать, Максим Григорьич, уж ты прости меня, дурака старого... Сдаётся мне, не затмил ли сатана ваши очи погубления ради? Как бы в подлецах не остаться, Максим Григорьич. Присягу-то всемилостивой государыне рушить - душа дрожит. Ведь меня скоро и на тот свет позовут. Каково-то мне будет там перед господом глазищами-то хлопать да ответ держать. Господь-батюшка скажет: "Что ж ты, Пустобаев, под конец часу своего-то проштрафился? Нешто не толковали тебе рабы мои - полковник Симонов да генерал Рейнсдорп, что Петр Фёдорович давно помре? Эй, скажет, ангелы-архангелы, покличьте-ка сюда душу усопшего Петра Фёдорыча!.."
Умный Шигаев, закусив бороду, с улыбкой покашивался на захмелевшего старого казака.
- И вот, войдёт усопший Пётр Фёдорыч, а на головушке-то его мученический злат-венец. И велит ему господь бог: "А ну, скажет, изобличи-ка, усопший Пётр Фёдорыч, казака Пустобаева, что за раз две присяги рушил: и тебе, и благоверной супруге твоей Екатерине Алексеевне". - "Господи, скажет тогда Пётр Фёдорыч, он, старый хрен, весь пред тобой, нечего и обличать его. Раз он, пьяный дурак, вору Пугачёву присягнул, сажай его скорея в котлы кипучие".
- Стой, старик, - прервал его улыбавшийся Шигаев.
А юный казачок Мизинов, слыша такую речь старого казака, всхлипнул, отвернулся и, крадучись, снова облился слезами.
- А ты вот что в оправданье богу-то скажи, - проговорил Шигаев, ласково заглядывая в угрюмые глаза Пустобаева. - Господи, скажи, престол твой предвечный столь высоко над землёю вознесён, что тебе, господи, и не видно, как великие дворяне да архиереи обманывают тебя. Ведь они Петра Фёдорыча-то насильно с престола сверзили да живота лишить хотели, только люди добрые пособили бежать ему да в народе укрыться. Он промежду народа двенадцать лет скрывался, всякое горе людское выведал, а как невмочь стало ему человеческие страдания выносить, он, батюшка, и объявился. И я, мол, господи, вторично присягнул ему. Да и ещё скажи богу-то: ведь ты и сам, господи Христе, во образе человека бедного такожде по земле ходил, такожде вызнавал, какую маяту простой люд терпит. Не ты ли, господи Христе, молвил: "Придите ко мне все труждающиеся и обременённые, и аз упокою вы". Вот, Пустобаев, как надо господу-то отвечать.