Немец слушал, разинув рот, и двигал бровями. Вдруг (от пруда видно было) к управительскому дому, звеня колокольчиками, подкатила таратайка. Сидевший в ней человек что-то кричал и размахивал руками. Затем полез из кибитки, оборвался, упал, с усилием поднялся, посмотрел по сторонам и, завидя на берегу пруда большую толпу, пошёл на неё с громкими криками. Весь народ устремил на него свои взоры. Кто-то в толпе сказал:
- Да ведь это Коза прибывши... Ишь его из стороны в сторону мечет.
Невысокий человек в чёрном одеянии то бежал, то шёл, то частенько падал.
- Он, он!.. Тимофей Иваныч это... - раздавалось в толпе.
И действительно, вскоре стало всё отчётливей доноситься с ветерком:
- Я Коза! Тимофей Коза! Встречайте! Коза-дереза приехал!.. Прозвищем - Коза!.. Я Коза, а вы люди-человеки... Коза приехал!.. Я Коза! Прозвищем - Коза! - беспрерывно, как одержимый, резким и тонким голосом кричал он, приближаясь.
Пугачёв во все глаза глядел на него, оглаживая бороду. Навстречу Козе двинулся Антипов.
- Я Коза, Коза! - продолжал кричать тот, не переставая. - Вы люди-людишки, а я Коза! Прозвищем Коза!.. Врёшь, немецкая твоя образина, я сам механикус! - взмахнул он рукой, его круто бросило в сторону, он упал. - Я Коза!.. Любое число... могу в зонзус и в кубус возвести. На-ка, выкуси, Мюллер!.. Ты Мюллер, а я Тимофей Коза...
К нему подбежал Яков Антипов, поставил его на ноги, стал что-то говорить, указывая в сторону Пугачёва. И видно было, как механикус заполошно взмахнул руками, нетвёрдым, но торопливым шагом приблизился к пруду, сбросил с себя свитку и шляпу, припал к холодной воде на колени и суетливо стал окачивать лысую свою голову. Антипов меж тем встряхивал, чистил его свитку.
И вот перед Пугачёвым остановился протрезвевший механикус. Он низкорослый человек, лицо костистое, широколобое, с тёмными, глубоко посаженными глазами; в них светился ум и затаённая скорбь. Пугачёв с любопытным вниманием всматривался в чисто бритое, исхудавшее лицо его и хмурил брови.
- Я Тимофей Коза, твоё величество! - выкрикнул механикус и, держа шляпу под мышкой, поклонился Пугачёву. - Прости, отец... В ноги тебе не валюсь, не приобык царям кланяться земно. Цари бо царствуют, вельможи господствуют, рабы стонут-воздыхают, пресмыкаются. А я, горький, того не желаю - я сам себе царь!
- Цари, друг мой, всякие случаются, - возразил Пугачёв, глядя в упор на механикуса. - Одни, верно, царствуют да бражничают, а есть и другие, кои труждаются и страждут.
Механикус опустил взор в землю, лысая голова его склонилась. Пугачёв участливо спросил его:
- Пошто пьёшь, Тимофей Иваныч? Мастер ты, слыхать, отменный, а этакое погубление себе чинишь. Званье своё мараешь. А ведь ты не мал человек на белом свете...
- Обида, обида, твоё величество! - закричал Коза и закашлялся. Убери неправду с земли, тогда брошу. Чья пушка? Моя пушка! А немец говорит - его пушка. Вот он в небо вдарил, а я в сарайчик тот, защуря глаза, влеплю.
- Мой пушка! - брызгая слюной, закричал немец.
- Ну, ладно, твой - так твой... - более спокойно сказал механикус. Ты её по моим исчислениям сделал, а выдумал её я, Тимофей Коза. Полгода сидел над чертежами. Для туркской войны старался.
- Мой пушка! - снова запальчиво воскликнул Мюллер, напирая брюхом на механикуса.
- Царь-государь, дозволь! - отодвигаясь от немца, заголосил Коза и крикнул пушкарям: - А ну, ребята, заряди! - Он бросил шляпу в руки малайки-башкирёнка, достал из кармана измызганную записную книжку с карандашом и спросил Антипова о расстоянии до сарайчика.
Тимофей Коза, морща лоб и двигая бровями, делал в книжке нужные расчёты, бубнил себе под нос: - Я и субстракцию знаю, и что есть радикс знаю... Зензус, кубус...
Он замолк, проверил свои исчисления, присвистнул, всмотрелся в показатель на дуге, выкрикнул:
- Враки, немец! Траектория неверна. Двадцать три с четвертью градусов надо, а у тебя, чёрт некованый, двадцать четыре с половиной.
Все с нетерпением ждали выстрела. Пугачёв, покусывая усы, прищуривал то левый, то правый глаз. Коза перевёл показатель, закричал:
- Пали!
Ударил выстрел. Пугачёв сказал механикусу:
- Слышь, Тимофей Иваныч. Всё едино - утрафищь ты, не утрафишь ли в цель - люб ты мне. Хочешь вольной волей идти в нашу императорскую армию иди, рад буду... Только допряма говорю тебе: пьянству положи зарок.
- Зарекаюсь, царь-отец, зарекаюсь! Сей же день пить брошу. И в армию к тебе вступлю. Авось, мимо наречённые невесты моей путь твой предлежать будет... Я вживе её почасту вижу, она, юница непорочная, до сей поры из своего сердца не истребляет меня. И я, горький, такожде верность ей блюду и не творю блуда ниже делом, ниже помыслом своим... - Тимофей Коза говорил жарким, захлёбывающимся голосом, глаза его горели безумством, испещрённое морщинами жёлтое лицо покрылось красными пятнами.
- Брось ты нескладицу молоть, Тимофей Иваныч, - отмахнулся Пугачёв. Опомнись!.. Слышал я про юницу про твою, она старухой давно стала.
- Отец! - с отчаянием закричал Коза и, скривив рот, заскорготал зубами. - Я думал, ты един поверишь мне, а ты - как все... Сказываю тебе, время не трогает её, время над ней идёт. До днесь Таня моя в юности обретается. Да вот и сей день, как подъезжал к заводу, она сидела у лесной опушечки, вьюнок плела. "Это, говорит, Тимошенька, тебе". Вот он, вьюночик-то, вот, - механикус, тяжело, с прихлюпом, вздыхая, достал из кармана свитки небольшой венок первых полевых цветов и помаячил им перед Пугачёвым.
- Едут, едут! - вдруг зашумела насторожённая толпа.
Не один, а оба глядельщика, настёгивая лошадёнок, неслись вскачь, орали:
- Попало, попало, ядрёна бабушка!.. В самую крышу брякнуло... Вдрызг разворотило!
Пугачёв сдёрнул кафтан и накинул его на плечи Козы:
- Премудрая голова у тебя, Тимофей Иваныч, - произнёс он громко, и в толпе, как бы подхватив слова его, дружно закричали: "Ура, ура!" Затем он резко повернулся к Мюллеру: - А ты, Карл Иваныч, ежели хочешь, будь при нём подмастерьем. А не хочешь - валяй себе к своему Фридриху косолапые пушки ему лить... Понял ли?
Немец понял и помрачнел, как ночь. Дымя трубкой и распихивая брюхом толпившийся народ, он со свирепостью покосился на Козу и грузно двинулся прочь, как медведь через чащобу.
5