Камера активирована. В прямом эфире — её лицо.
— Ребята, он здесь. Как крыса в канализации. Смотрите.
Просмотры растут: +3, +6.
Мой шёпот — пойман, записан, добавлен к ролику.
Эми приближается, прижимает губы к моему уху во тьме:
— Кричи. Может, очистишься? Пу‑пус… — Она обнимает меня, её дыхание обжигает. — Знаешь, твой страх — мой наркотик.
Я вырываюсь, отстраняюсь. Хватаю первую попавшуюся палку — тяжёлую, шершавую. Бью. Без слов, без мыслей. Просто бью, чтобы очиститься от неё, от её голоса, от её взгляда.
И только потом осознаю.
«Чёрт, это намного хуже…»
Палка падает на землю. Я смотрю на неё.
Эми лежит, дрожит. Её лицо раздроблено, верхняя часть тела — в кровоподтёках. Но… она улыбается.
Кровь. Нет, этого слишком мало, чтобы её остановить.
По её коже ползёт странная пульсация, будто под ней шевелится что‑то живое.
— Ну что, герой? — её всхлипы граничат со смехом. — Опять бежал, снова бил… и снова не смог? Сколько уже раз… пять? Десять? Я веду счёт… в своём дневнике.
«Десятый день: снова меня побил. Как мило».
Её тело медленно становится плотнее, будто маска, сползающая с лица.
Где кровь?
Она не льётся.
Глаза Эми сверкают чернее ночи.
— Ты думаешь, это реальность? Ты давно мёртв, глотая яд в своей комнатушке. Я же — твой бред. Я — твоя ненависть к себе. Каждый взмах… он ударяет по тебе.
Смех — гул на тысячу женских голосов, сливающихся в единый зловещий хор.
— Убегай теперь, если сможешь. Я теперь — и в твоей голове.
Я вновь хватаю палку — и с размаху бью.
— Писдец! Ну и как её кокнуть?! — ору я, нанося удары один за другим.
Палка ломается с треском.
Вторая — тоже.
Эми лишь улыбается. Кровь — чёрная, тягучая — ползёт вверх по воздуху, складываясь в слова прямо над ней:
— Ты не убиваешь мертвеца — он умер давно…
Её грудь разрывается чехольным всплеском. Там — таблица:
«Внимание к объекту Никки — уровень 96 %. Доступ: полный».
Кожа пузырится, деформируется. Она сдирает лицо — под ним я, но искажённый, вывернутый наизнанку.
Голова качается, словно на шарнирах.
— Я не Эми… Я — ты, но свободная.
— Я — ненависть, которую ты прятал!
— А теперь я — хулиганку! Я — гром!
В памяти срабатывает позывной группы:
«Никки: уничтожен.
Процесс = успешен.
Новые инсталляции = начались».
Осколки падают.
Эми тянется ко мне.
В шее — зуд. Я дотрагиваюсь, тяну что‑то резиновое из кожи… Червячки.
Вход.
Позже.
Вы уже внутри системы.
— Ты что, блять, такое?! — с ужасом ору я, пытаясь сбросить с себя жуков, ползущих по коже.
— Что я? — хрипит фигура, вставая с земли. Кость хрустит внутри.
— То, кому ты молился ночами. Глупый! И не Эми. Не психопатка. Я не шлюха, мокнущая в своих грёзах, а — твоё эхо, разбранное до твоего ядра.
Тело девушки трескается. Под кожей шевелятся фото: я с бандажами, с камерой, с кулаками — и лицо Эми, наложенное поверх.
— Я — тот голос: «Убей. Пытайся. Утопи. Начни ещё».
— Я — вечное возвращение боли. Гриф рук, разъедающий мясо. Девочка — металл и микровинтик пы.
— Ты — вирусовка, а я — программатик. Мы созданы именно в ту ночь, когда ты решил сдохнуть. Того 14‑го…
Код мерцает в воздухе:
ERAS3‑AM‑I‑LOVE‑YOU.
— Приблизкая, — шепчет она, и её губы растягиваются в улыбке, которая не принадлежит человеку.
Я отступаю, делая несколько судорожных шагов назад. Они лгут!
— Я умер после того, как Эми меня изнасиловала! — выкрикиваю, закрывая уши руками.
Но земля будто оживает под ногами — сжимает лодыжки, как незастывший бетон.
Фигуры вокруг смеются, их голоса сливаются в единый шипящий хор:
— Разве насильников называют теми, кто клялся у твоей ноги?.. Эми ласкала тебя… в комнате… под музыку.
Я хватаюсь за голову, но перед глазами вспыхивает клип: я, окровавленный, у кровати.
— То не насилие, — шепчут голоса.
Мурашки бегут по коже — чьи‑то пальцы касаются груди, скользят по животу.
— То — истина, которую ты забывал… по сто раз.
Голос срывается, в ушах шумит, тело реагирует вопреки воле.
— Ам, не‑е‑ет, не тро… — выдавливаю сквозь зубы.
Я не должен слушать! Они лгут! Они лгут!
Тело предательски волнуется, разум тонет в чужих ощущениях.
— Чувствуешь? Да, ты становишься… но только она любовала тебя. Так глубоко. Тело помнит.
Фигура, мёртвая, но всё ещё живая, тянется ко мне, шепчет:
— Я — твой секрет. Слышишь, кого ты убил? Эми? Любовника? Или… самого себя?
— Я тебя ни хрена не понимаю! — кричу я. — Она забралась в мой дом, вколола что‑то, а потом насиловала меня всю ночь, тварь!
— Ты не видишь, глухой?! — фигура смеётся, и в этом смехе — детский стон Эми. — Той ночью она вообще не приходила. Это был ты сам.