Я снова дома. Иду в сторону кухни — за ножом.
Шаг.
Пол скрипит.
Ещё шаг.
Каждый — как удар сердца, отданный эхом в пустоте.
Нож.
Он уже в руке.
Холодный.
Зубы лезвия — словно усмешка.
Эми стоит у двери. Не двигается. Смотрит.
Потом тихо, почти шёпотом:
— Да.
Бей.
Режь.
Убей меня снова.
Но ты знаешь, что будет?
Я вернусь.
В следующую ночь.
В следующую мысль.
В следующую слезу.
Ты не можешь убить себя.
Ты не можешь убить память.
Ты не можешь убить любовь, даже если она — яд.
— Ты хочешь сдохнуть?
Ты уже мёртв.
А это — ад.
Где я — твоя надежда.
Где я — твой шёпот: «Может, в этот раз получится?»
Так что режь.
Коли.
Кричи.
Но когда кровь польётся — посмотри в лужу.
Там — я снова улыбаюсь.
Я втыкаю нож в сердце.
Он входит — но боли нет.
Только тепло.
И тишина.
Крови нет.
Лишь чёрный дым, ползущий из груди.
Он кружится, сгущается… и становится Эми.
Она смотрит на меня. Улыбается.
— Ты опять? — шепчет. — Ты думаешь, смерть спасёт?
Ты уже тысячу раз втыкал нож.
Ты уже сгорел,
повесился,
утопился,
исчез.
Но я — твоя память.
Я — последнее слово, что ты шепчешь перед концом.
Ты не умрёшь.
Ты не имеешь права.
Потому что я — твоя любовь.
И ты никогда не откажешься от меня.
Я вытаскиваю нож.
Рана заживает.
Ты стоишь.
Живой.
Сумасшедший бред.
Мой бред.
Эми прижимается лбом к твоему.
— Следующий раз… попроси меня остаться. Я знаю — ты хочешь.
И темнота снова начинает свой ход.
Ненависть
Эми и её друзья играют в «Бутылочку». Девушка настаивает на особом правиле: если бутылка укажет на меня, она лишь обнимет, а не поцелует.
Эми раскручивает бутылку. Вращение постепенно замедляется… и вот горлышко указывает прямо на меня.
Внезапно Эми заливается слезами:
— Я больше не хочу играть!
Друзья тут же окружают её, ласково гладят по спине, пытаются успокоить.
— Тебе вовсе не обязательно обниматься с таким… ну, с Никки, — говорит одна из подруг, старательно подбирая слова.
Кто‑то из парней резко бросает:
— Ты просто мастер портить вечера, Никки! Спасибо, что развалил нашу игру.
Я растерянно моргаю, перевожу взгляд с бутылки на Эми.
Её руки мелко дрожат; пальцы впиваются в бёдра, прикрытые тонкой тканью пижамы. Она втягивает нижнюю губу, стискивает зубы. Глаза, блестящие от слёз, упорно избегают моего взгляда — взгляда человека, на которого только что указала бутылка.
— Нет… нет, нет, нет! — всхлипывает она, и голос срывается до тонкого писка, словно у испуганной птицы. — Это несправедливо! Я же объяснила правило! Это подстава! Нечестно!
Она резко подаётся вперёд, словно хочет подтолкнуть бутылку носком босоножки, но замирает — руки сами опускаются.
Перед её глазами проносятся кадры из сна: сначала поцелуй с Тимом — его мягкие губы, мурашки по спине… А затем картина резко меняется, словно рассечённая ножом: потная ладонь Никки скользит по её шее, он тянет её в навязчивое, содрогающееся объятие…
Эми содрогается от нарастающей истерики.
— Это… это травмирует меня! Вы слышали?! — она оборачивается к друзьям, скулит, зажимает кулаками глаза, вытирая слёзы. — Она показала… на него! — голос срывается в рёв. — Я должна… должна обнимать того, кого мама впустила сюда из жалости?! Того, кто пахнет, как будто месяц не мылся после физкультуры или кабинета биологии с гниющими жабами?! Того, кто сидит у окна, словно мусорное ведро?!
Джейк с грохотом бьёт кулаком по полу.
— Это просто абсурд! — взрывается он. — Вы когда‑нибудь видели подобное убожество? Пришёл, сидит… и всё испортил одним своим присутствием!
Тим молча уставился в угол, словно пытаясь раствориться в обоях. Катя же обнимает Эми, прижимает к себе.
— Успокойся, не смотри. Мы не позволим тебе страдать. Ты не обязана прикасаться к этому… к этому человеку только потому, что какая‑то стекляшка указала на него!
— Вы… вы понимаете? — шепчет Эми, голос хрипит от рыданий.
Я втягиваю голову в плечи, оглядываю эту компанию и всё ещё не могу осознать, что происходит.
Вдруг Эми падает на колени, резко задирает край пижамного топа — не для того, чтобы привлечь внимание, а словно демонстрируя чистоту своей кожи, белизну, плавные изгибы под шёлком. Это её немой аргумент: она — не он; между ними пропасть; она не должна прикасаться к тому, кого природа, кажется, обделила внешностью.
Её движения нервные, резкие, будто у зверька, загнанного в клетку.
— Ты просто… не видишь?! — выкрикивает Эми, и голос её дрожит, как натянутая до предела струна. — Я же хотела всё по‑хорошему! Обычную счастливую вечеринку! «Правда или действие», крутые сериалы — «Сплетница»… У Тима было признание! — Она всхлипывает, впиваясь взглядом в Никки. — А теперь… всё сломалось только потому, что ты решил вселять жалость! Ты… ты в раздевалке вызываешь отвращение у каждого, кто мимо проходит! Ты пришёл в наш дом и всерьёз думал, что с тобой станет веселее? Ты не весёлый! Ты — мрачная сущность!