Внезапно она резко разворачивается, срывает с подушки пушистый розовый платок и швыряет его на бутылку — словно накрывает чехлом гниющий остаток чего‑то неприятного.
— Я отказываюсь! — кричит она. — Я не прикасаюсь к нему! Даже не смотрю в его сторону! Он уже исчез! Пусть будет воздухом! Мёртвым мешком с потом и гнилыми волосами!
— Он… даже не может нормально ответить, — тихо хихикает Лиза, прикрывая губы ладонью, но не отводя взгляда от Никки. — Как будто он не человек вовсе… как живая ошибка. Словно мутант с непропорционально вытянутыми конечностями и кожей, навсегда пропитанной перегаром.
Катя прижимается к уху Эми и воркует, словно нежная птичка:
— Спи, солнышко… Мы не позволим этим убожествам заставить тебя дрожать. Ты слишком милая для всего этого.
Я сижу и просто смотрю перед собой. Не пытаюсь защищаться. Даже не двигаюсь.
Я — как тень. Как мокрое пятно на белом полу. Меня нет. И не должно быть здесь. За это меня и ненавидят.
— Ребят… — я устало потираю глаза. — Я же ничего не делал. Если надо… я могу уйти.
— Уйти?! — вопль Эми разрывает гостиную, словно сквозь её голосовые связки пропустили электрический ток. — Уйти теперь?! После того как ты уже всё разрушил?! После того как бутылочка указала на тебя?! После того как я уже увидела, как моё будущее гибнет в этом мире?!
Она резко подаётся вперёд. Грудь колышется, ткань пижамы сползает, но ей уже нет дела до приличий. Всё поглощено чёрной яростью — яростью от разбитых ожиданий, от нанесённой травмы.
— Ты думаешь, твои слова «я могу уйти» всё исправят?! Ты думаешь, что, выйдя за порог, сотрёшь то, как стоял на этом самом пороге? Как мама вцепилась в мою руку и сказала: «Ой, Эми, пригласи беднягу, он ведь такой один!»?
И я, идиотка, подумала: ладно. Может, на вечеринке он станет хоть чуть человечным. Может, посмеётся. Скажет что‑то смешное…
Но он пришёл — и молчал.
Молчал.
Сидел. Сжимал ледяные ладони. Вонял старыми кроссовками и чем‑то кислым — словно его тело само по себе источало гниль. И ничего не делал.
Лиза, нервно сжимая подол майки, резко перебивает — будто копошится от возбуждённого отвращения:
— Он даже дыхание удерживает, будто хочет, чтобы мы его не чувствовали! Но мы всё чуем! Каждую молекулу его уныния. Его престарелой сексуальности. Его жирного пота страха!
— Я не хочу его ухода! — рыдает Эми, бьёт ладонями по ковру. Тело сжимается в комок, колени прижаты к груди. — Я хочу, чтобы он никогда не приходил!
Я хочу, чтобы бутылка указала на Тима.
Я хочу поцелуй, который снился мне три недели.
Я хочу, чтобы этот воздушный мертвец не нарушал законы удачи! Не портил кружение! Потому что его присутствие — не нейтральное. Оно активно ядовитое!
— Вы… правда так меня ненавидите?.. — мой голос тонет в неподвижном воздухе комнаты, словно капля в бездонной скважине.
Я смотрю на Эми. В её глазах — только слёзы. Ни тени сомнения, ни проблеска сочувствия.
— Я ненавижу! — перебивает она, и слова рвутся сквозь слёзные хрипы, как сквозь разорванную ткань. — Всё, что связано с тобой!
Я встаю.
— Окей, — произношу тихо, направляясь к двери. — Не буду портить вам настроение. Я ухожу.
И выбегаю.
Бегу. Задыхаюсь.
— Ты уходишь?! — её крик настигает меня уже в проёме.
Эми резко запрокидывает голову, словно только сейчас осознаёт суть происходящего. В груди бьётся неясный приступ — не стыд, не сочувствие, а что‑то хуже: ощущение потери контроля.
Всё должно было сложиться иначе.
Сцена срыва задумывалась как её триумф страдания. Она должна была сломаться — красиво, отчаянно, на глазах у друзей. Они бы окружили её, гладили по спине, шептали: «Всё хорошо, мы с тобой». А он — он должен был стоять в углу, виновато сгорбившись, чувствуя себя ничтожным, жалким, неуместным.
Но он… просто ушёл.
Без оправданий. Без мольбы. Без попытки удержать.
И теперь она остаётся не героиней трагедии, а кем‑то другим — тем, кто кричал, бил по ковру, требовал уничтожения, а в итоге… проиграл.
Потому что уйти — это сила.