А она осталась с пустотой, которую сама же и создала.
— Да уходи!!! — ей приходится закричать в пустоту уже после, уже тогда, когда шаги по лестнице отдаляются; она подскакивает на коленях, резко выпрямляется, пижамные штаны вспухли сбоку — но Эми не замечает.
В ней копится новая, странная ярость.
— Иди, исчезни вонючей тушей по подъезду, растворись в луже моллюска! Только не воображай, что тем самым ты спас вечер! Ты УЖЕ РАЗРУШИЛ ЕГО! Твой уход не заставит мои слёзы высохнуть быстрее!
Комната тонет на миг в потрясённой тишине. Вентилятор на балконе тихо гудит. Платок всё ещё закрывает бутылку, как покров над жертвенником.
— Он просто... встал и ушёл, — в шепоте Лизы смесь презрения и удивления, — как тряпка, как сдувшееся надувное чудовище... без звука
— Я чувствую себя опустошённой, — всхлипывает Эми, и впервые за несколько минут пальцы перестают дрожать — будто в его отсутствии даже отвращение становится проще, будто вакуум его ухода дал ей возможность перевести дух.— Да уходи!!! — её крик рвётся в пустоту, уже вслед, когда шаги по лестнице едва слышны.
Эми подскакивает на коленях, резко выпрямляется. Пижамные штаны вспухли сбоку — она не замечает. В ней копится новая, странная ярость, горячая и липкая, как расплавленный воск.
— Иди, исчезни вонючей тушей по подъезду! Растворись в луже моллюска! Только не воображай, что тем самым ты спас вечер! Ты уже разрушил его! Твой уход не заставит мои слёзы высохнуть быстрее!
Комната на миг тонет в потрясённой тишине. Лишь вентилятор на балконе тихо гудит, монотонно, безразлично. Платок всё ещё прикрывает бутылку — словно покров над жертвенником, над чем‑то, что уже нельзя вернуть.
— Он просто… встал и ушёл, — шепчет Лиза. В её голосе — смесь презрения и удивления. — Как тряпка. Как сдувшееся надувное чудовище… без звука.
Эми всхлипывает.
— Я чувствую себя опустошённой…
И впервые за долгие минуты её пальцы перестают дрожать. Будто в его отсутствии даже отвращение становится проще. Будто вакуум его ухода дал ей короткую передышку — возможность перевести дух, собраться, снова стать «жертвой», которой все сочувствуют.
Но в этой передышке нет облегчения. Только горькое осознание: он ушёл — а она осталась.
Осталась с криком, который больше некому услышать.
С гневом, который некуда направить.
С пустотой, которую сама же и создала.
— Или просто сделала её ещё более одинокой в её праведной ярости?
— Это было ненормально, вы понимаете?! — голос Эми дрожит, но в нём — упрямая уверенность в собственной правоте. — Он вошёл в наш круг, где мы сидели, смеялись… У меня даже дух слегка участился, когда я крутила бутылку. Сердце будто шептало: «Тим, пусть укажет на Тима…»
И — заз‑дзын! — указывает на него. На того, кто даже дышать не умеет, как человек.
У него взгляд… как срез подкисшего арбуза.
Я почувствовала, как в жилах лёд побежал при мысли, что придётся приблизиться. Притронуться.
Эми сидит, свернувшись в позе эмбриона на ковре. Пальцы машинально сминают ткань на бедре. Пижама сползла, обнажая напряжённый плечевой сустав, лоснящийся от едва уловимой влаги.
Её дыхание замедляется, но сознание всё ещё плавится в токсичной смеси раздражения и душевной истомы.
— Ты урод… неудачник… никто не хочет тебя видеть… — собственный голос кружится в голове, искажённый, звенящий, будто отражается в бесконечном тоннеле с зеркалами.
— Да… я сказала это вслух. Сказала… Но он просто встал и выскочил. Будто его нужно было гнать хлыстом, чтобы понял. Понял ли он? Чувствует ли сейчас свою грязную суть?
— Эми… может, он правда просто пытался не напрягать нас… — мягко, почти боязливо произносит Тим. Его пальцы нервно стучат по стеклу телефона. Он ощущает странную неловкость — не от её отвращения, а от интонации, пронизанной ненавистью к одиночке.
— Напрягал?! — она раздувает ноздри, словно мышь, готовая сорваться в писклявый визг. — Тим, он уже своим запахом сжимает лёгкие! Он не пытается — он просто есть. И этого достаточно!
Пауза. Ресницы дрожат.
— Я… я хотела поцеловать тебя. В эту минуту. В игру, в смех, в касание… Это должен был ты. Ты…
А теперь всё испорчено.
Я даже сериал смотреть не хочу. Открою — и мне вспомнятся его тупые, блестящие глаза. Его пот. Его руки, будто съехавшие с костяной рамы…
И вдруг она закрывает лицо ладонями. Тишина накрывает комнату, густая, как туман. Только тихое постукивание пальцев Тима по стеклу нарушает её — будто отсчитывает секунды, которые уже не вернуть.
— Господи… я только что всё испортила для себя? Потому что дала повод ему быть рядом? Потому что… потому что мама умоляла?!