— Эй, не плачь опять! — Катя перебирается рядом, обнимает за шею, пальцем поправляет прядь волос. — Он ушёл! Значит, всё позади. Больше не будет этой жижи, не будет его касаний. Никто не обнимет мусор — даже в игре. Мы защитим тебя, мы всё понимаем.
— Да, верно! — говорит Лиза. Потом её осеняет: — А давайте создадим группу? «Какой омерзительный Никки»!
Эми резко поднимает голову. Глаза ещё влажные, но зрачки — будто раскалились, превращая молочные ореолы в яростную тень. Её пальцы перестают давить кожу и тут же, спонтанно, дёргают телефон из‑под подушки.
— Группу? — повторяет она. Голос находит новую, тёмную ноту — уже не плач, уже не бешеный крик, но что‑то более холодное.
План… Группу?!
Впервые с момента вращения бутылки её губы чуть дёргаются — не в улыбке, нет. В судороге власти. Как будто она наконец‑то перехватывает шанс превратить травму во властное шоу.
— Лиза, ты гениальна.
Резким движением она проводит пальцем по экрану, вскрывает приложение — и почти в один нажим создаёт чат в закрытой соцсети. В поле названия, словно огонь по поленнице, вбивает: «ОПС: Объект по Стерилизации № 3625».
— Пусть «№ 3625» будет его тюремный ник, — шепчет она, прикусывая нижнюю губу от концентрации. — Мы ведь его не тронем. Не напишем в лоб. Мы просто наблюдаем. Докладываем каждую минуту: где он, что воняет, с кем вынужден сидеть… Засекаем вибрации его жалкой руки у шариковой ручки!
Лиза спрыгивает с дивана, глаза сверкают от адреналина игры:
— А мы будем фото собирать? Его в туалете?! Его, сидящего рядом с уродским бутербродом, на котором жир потёк! — И хихикает, как сумасшедшая.
— Нет, не сидящего… Мы ж не убийцы. Мы… архивисты, — подхватывает Катя, придавая голосу театральную таинственность. — Собираем данные. Его маршрут: из дома в институт, из института в бакалейную, потом обратно… Субботним вечером — у киоска жирной еды, квас… Он не может и дня прожить без дешёвки, потому что его мама давно в токсе и не готовит ему.
— И ещё, — резко перебивает Эми, впиваясь в группу виртуальными когтями, — мы записываем реакции всех вокруг. Кто выходит из кабинки туалета в смятении — после него. Кого тошнит рядом с ним!
— Но он же опасен для общества, — звучит голос Джейка.
Тим хмурится, глядя на нарастающее безумие.
Слова «Опасен для общества» ударяют по комнате, словно тяжёлая булава. Воздух дрожит; тени от балконного вентилятора на мгновение сжимаются в нервный узор.
Эми вскидывает взгляд. Грудь приподнимается под тонкой тканью. В глазах мелькает не страсть и не страх, а странная… гордость: её боль — уже не просто слёзы. Она стала силой.
— Опасен… — повторяет она мягко, но голос набирает вес, пропитываясь холодной сталью. — Опасен — не потому, что ударит или что‑то украдёт. Опасен он потому… потому что его жизненная форма несёт гнилостный субстрат. От его присутствия воздух становится вялым, лица — отчуждёнными. И преподаватели, даже они, чувствуют это: его окружение заражается вялостью, когда он сидит. Вспомнишь его взгляд… Впившийся, словно просит покормить, а не быть в этом пространстве.
Лиза вскрикивает в напряжённом экстазе:
— Да он в библиотеке три раза оставил потную майку на стуле! После него пришлось тряпками скрести пластик, и бабу Зою вызывали. А она даже в перчатках не смотрела на эту чудо‑жвачку пота…
Катя хихикает с дрожащим нервом:
— А однажды он сидел возле бассейна на перемене с открытым шкафчиком. У него там кроссовки лежали… Вскрытые изнутри… Как чужеродное, разъедающее тело. Вода в душе после него пахла растущим в ней чуждым организмом!
Эми перехватывает разговор резко — как пленённый трофей. Палец скользит по сенсору; она роняет видео в группу:
— Вот. Только что. Он выбегал. У меня в телефоне — дистанционная съёмка камеры. — Пауза, сухая и тяжёлая. — Видите, как левое плечо подёргивается каждые три шага?
Неврологическое нарушение. Вызванное не только генами, но, я почти уверена, — индивидуальными актами самосовершенствования в грязном подъезде его пятиэтажки. Он даже бежит с нарушением закона равновесия.
Он — аномалия не из жалости.
Он — эндемичный экологический дефект в человеческом континууме.
Ребята сидят все вместе, разбирают, что ещё делал «этот урод» не так. Перечисляют, смакуют детали, подбрасывают новые наблюдения — словно складывают мозаику из осколков чужого несовершенства.
Тим сидит в стороне. Смотрит на эту толпу со странным взглядом — не осуждающим, не сочувствующим, а будто изучающим. В его глазах — не вовлечённость, а отстранённая заинтересованность, как у наблюдателя, который видит не только то, что лежит на поверхности.