— Я читал, — шепчет Джейк, почти театрально понижая голос, чтобы его едва могли расслышать, — что у таких людей гамма‑частоты головного мозга искажаются, как плесень на хлебе… И они управляют инфразвуком… Он исходит прямо из их черепа…
— Мы должны быть как инквизиторы и уничтожить эту заразу! Она не должна жить! — выкрикивает Эми.
Она вскакивает на диван: босые ступни упираются в подушку, грудь вздымается, натягивая обтягивающий шёлк. Лицо, ещё недавно искажённое гневом, теперь преображено экстазом мести. Глаза расширены; зрачки — не просто темнота, а пустота, готовая поглотить всё человеческое. Пальцы, словно клавиши суда, взмывают к потолку.
— УНИЧТОЖИТЬ! — её голос рассекает комнату, как треснувшее стекло. — Это не просто слова — это заклинание! Священное бремя, падающее с облаков на моё тонкое, дрожащее тело!
Она делает паузу, затем продолжает — тихо, но с ледяной чёткостью:
— Раньше… я боялась. Боялась обнять, боялась коснуться — потому что это урон, стыд за чистый организм. Но СЕЙЧАС… — резкий взмах рукой, почти шёпот, — я вижу: не грех — отстраниться. Грех — допустить его дыхание рядом с другими людьми!
Она слезает с дивана медленно, ступая так, словно совершает религиозный обряд.
— Он не просто урод. Он — вирус со штампом самодеструкции, который подмешивает смерть в поведение!
Её голос становится ниже, жарче, пульсирует на каждом слоге, как бешеное сердце:
— Мы больше не будем архивариусами. Не слепыми стражами его отбросов! Мы — инквизиция нового поколения. Мы не дадим ему пить из того же кулера, что и Лиза. Не допустим, чтобы он приближался к Тиму ближе чем на два метра! И если он ещё раз будет шептать вещи, как живому человеку… — пауза, — мы не просто запишем это. Мы отрежем это. От самого времени.
— Что если… — дрожащим голосом произносит Джейк, — мы оповестим всех в городе? Чтобы его нигде… не впускали? Даже на самую жалкую подработку!
— Государственный червь! — вскидывается Катя, глаза горят лихорадочным огнём. — Можно подать данные учёным: он — угроза для психики молодёжи в целом! Предположительная диссоциация, профили нечеловеческого взаимодействия… Он даже не плачет! Нормальные люди плачут. А он просто смотрит. Словно ждёт, когда нас пропитает и затуманит наш взгляд!
— Он… уже затуманил, — произнесла Эми, вспоминая Никки.
*****
Я шёл домой. Перед глазами всё плыло, и я никак не мог осознать, что происходит.
Зачем я послушал маму и пошёл на ту вечеринку?
Ночь поглощала меня целиком. Холодный пот выступил на лбу; мокрый ворот свитера лип к шее. Шаги по мокрому тротуару вязли в лужах, словно земля нарочно старалась удержать меня — не отпустить, не дать исчезнуть из потока событий, в которых я вдруг оказался центром безумия.
Глаза различали лишь размытые очертания: фонари плыли в тумане, а их отражения на асфальте выглядели не как яркие полукруги, а как пульсирующие оранжевые вены.
В ушах всё ещё стоял гул — не от усталости, нет, а от тех слов, что намертво вплелись в память:
«Шизофрения… психо… он не человек… уничтожить…»
Каждое слово, каждый нервный смешок — словно капли кислоты, разъедающие оболочку сознания.
— Зачем… — я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони почти до крови, — …зачем? Я ведь ничего не сделал.
Просто сидел.
Смотрел.
Боялся издать громкий звук… боялся даже шевельнуться — вдруг запах станет сильнее…
Мама сказала:
— Пойдёшь, там весело… Ты же хотел друзей, сынок?
И ты подумал: вдруг впервые… просто усмехнутся, вдвоём с тобой. Всё так аккуратно: мылся вчера, надел чистое, почти… Но тебе не разрешили попробовать жить.
Ступни проваливаются в разбитую часть тротуара — лодыжка щёлкает. Не от перелома, а от резкости движения. Падение предотвращается, но спина сгибается, будто давит горб из ненужных лет — шести бессмысленных лет.
Перед глазами вспыхивает лицо Тима. Он просто молчал. Даже не смеялся с девчонками. Просто сидел и слушал, словно взвешивал, словно видел в тебе что‑то, за что стоит хотя бы… посочувствовать.
— Но… Эми не хочет Тима, — шепчешь ты в пустоту губами, чужими от холода. — А он ей даже слова не скажет. А мне не нужно ничего… Просто — быть. Не исчезать просто так…
И тут — откуда‑то из‑под арки, за углом подъезда, всплывает шёпот. Громкий, как тихое видео на полной громкости, сложенное из сотни и сотни других видео.
Я закрываю уши руками, пытаясь… Может, сбежать? Но куда? И смогу ли?
Сотни голосов мгновенно вспарывают сознание, словно интерфейс сна, будто ты забыт в генетике цифры.