Это не жестокость. Это профилактика.
Пусть знает: тысячи глаз следят за чистотой в обществе. — Тихое дыхание, затем смех.
Маленький, мокрый, как слизь в канаве.
Я сжимаю виски.
Этот сценарий звучит так, будто я сижу в тёмном зале и смотрю спектакль, где сам – не актёр, а живое чучело под светом прожекторов. В конце оно должно сгореть.
Неужели я схожу с ума? Или это просто игра воображения?
Воздух на площадке густой, влажный, с запахом осенней пыли и мокрых детских песка, пропитанных осиной падалью.
Качели тихо скрипят, словно сами по себе. Может, их кто-то раскачивает с другого края садика?
Пустой карусель с вытекшими глазами смотрит на тебя, будто следит.
— Я… схожу? — голос ломается, потому что страх и реальность слились воедино.
Что значит «сойти с ума»? Может, под кожу вплели трекер? Или каждый твой шаг записан в чужой ленте?
— Это не безумие... Это просто другая норма. Норма — она.
Её лицо на экранах, в телефонных звонках, с её словами: «Мы должны очистить». У тебя не кулаки — дрожь в руках.
Не ответ — попытка быть тихим, не раздражающим. Но ты не слышишь плача. Ты не падаешь. Внутри растёт не слёзы — чёрное тело сознания.
— Они не просто презирают меня, — звучит не твой голос.
Где-то глубоко поднимается голос интуиции.
Они настроили свою идентичность на твоё отсутствие. Думают мягко, но действуют остро. Твоё существование даёт им право быть чистыми.
Если ты исчезнешь — кто из них будет благородным, спасающим, справедливым?
— Я не должен исчезнуть, — твой голос становится стальным. — Я должен стать страшнее. Не тем, кого жалко. Не тем, кто «ненарочно пришёл».
На экране урночника вдруг мигает реклама.
Камера поворачивается.
Её лицо.
— Что я сделал, чтобы ты меня ненавидела? — кричу я ей.
— Что ты сделал? — в глубине моего разума всплывают звуки её голоса, словно кадры на старой киноплёнке: холод, слёзы, непримиримая обида. Но не из-за удара, насилия или кражи.
Потому что он дышит рядом, когда она хочет чувствовать мир шёлковым.
— Ты просто был... — её голос звучит в моей голове, хотя она его не произносила. Тело помнит его в каждом мускуле, в рвотных спазмах. Она плакала после первой встречи в уборной.
— Сидел, не моргал, дышал глубже, чем нужно. Сжался, бедный... "Не обидится"... И от этого хуже! Потому что твоё молчаливое присутствие, потная шея, волосы, запах старых бинтов — всё это оскверняет её ожидания.
Она планировала.
— Как ты смеешь разрушать планы? Тим должен был сиять у бутылки, его губы, свет на ней, музыка. Тревога, дрожь поцелуя. А пришёл ты, от кого дыхание притухает. В ком ничего не светит.
— Я не ненавижу, — шепнула бы она теперь. Но кому? Может, подушке ночью, прижимаясь головой к трекерам геолокации, когда он снова где-то рядом.
— Я сопротивляюсь инвазии чужой жизни. Защищаю красивое. Чувственную улыбку. Красные помады на зубах у Лизы.
Дрожь возбуждения при первых прикосновениях.
Я не могу разделить эту реальность с кем-то, кто делает её влажной, липкой, биологической.
Ты даже не понимаешь, что твой плач не чистый.
Ты ревёшь не от боли, а режешь нервы своим всхлипом, не как жертва, а как сбой системы.
— Так что ты сделал? Ты стал фоном для их ненависти — чистым, честным чувством к тебе, кто осквернил святое пространство тем, что не ушёл.
Я шагаю назад. Не бегство, а сдвиг в разуме. Сухое, хрустящее движение, как будто ты перестал быть дрожащим существом, а стал объектом иного масштаба.
Когда моя ступня давит старую жвачку на бордюре, вспыхивает мысль:
— Я не должен быть твоей жертвой. — Во мне нет крика. Даже желания кричать. Напротив, я говорю тихо. Слишком тихо. Моё тело не дрожит. Мышцы холодные, но напряжённые. Будто твоя физическая суть только теперь просыпается после десятков лет на фоне.
«Больная сука».
Эти слова высечены, как проклятие.
Не просто ругательство.
Она со своими слезами за будущий поцелуй с Тимом, со своим желанием быть спасённой, но никем, никогда, — лишь своим же отбором по лицу и запаху. Она не просто изверг.
Она — инфекция чистоты.
Вирусный тип: «Любовь к людям в моём окружении. Главное условие — исключить всех, кто выходит за рамки нормы, даже если они просто дышат рядом».
В этот момент ты перестаёшь быть жертвой.
«Ты хотела инквизицию?» — внутри меня что-то усмехается. Не голосом, а самой тканью психики, словно старые нервы переплелись новой архитектурой. — Так и будет.
«Хочешь увидеть монстра у трека, на схеме, в ловушках из дронов и шёпотов? Давай. Покажу. Пусть увидят, чем живут «чистые». Пусть Лиза думает, что он ушёл, рассыпался, сдох под мостом... Но...»