Не в тебе.
В ней.
Где-то глубоко.
Там, где ещё полчаса назад теплилась надежда — надежда, что это будет больно, но красиво.
Что это будет ненависть, но с огнём.
Что это будет грех, но со смыслом.
А теперь — ничего.
Только грязь.
Только стыд.
Только пустота.
— Я думала... — шепчет она. Её голос дрожит, но не от ярости, а от усталости. — Я думала, что если я сделаю это... если я растянусь на тебе... если буду кричать... если буду стонать... если буду кровоточить... почувствую себя живой. Докажу, что могу быть свободной, грубой, настоящей. А теперь... я чувствую себя мёртвой. Меня нет. Я — просто дыра, кусок плоти, который ты использовал. Или я тебя. Я не знаю. Не понимаю.
Она медленно приподнимается и опускается. Её движения грубы, механичны.
— Хотя зачем тебе говорить. Ты же пустое место. Ничтожество
Эми опускается на него не с яростью, а с горьким отчаянием. Её бёдра механически движутся вверх и вниз, словно у сломанной куклы. Кровь смешивается со смазкой и стекает по её бёдрам, оставляя липкие следы. Её грудь дрожит, соски сухие и покрасневшие. Взгляд пустой, глаза открыты, но не видят. Она смотрит сквозь него, в никуда.
— Ты ничтожество, — повторяет она. Её слова падают, как камни в тихую воду. — Ты пустое место. Люди обходят тебя стороной, смеются за спиной, не отвечают в чате, не приглашают. И я... Я, Эми, легла на тебя. Я, которую все любят и хотят видеть рядом. Я приняла твою грязь.
Её бёдра ускоряются, но не от возбуждения, а от стремления убежать. От себя, от него, от правды. Каждый толчок становится ударом в грудь. Она пытается стереть воспоминания о том, кем когда-то была. Чистой, желанной, настоящей.
— И знаешь что? — её голос едва слышен, но в нём лёд. — Я не хочу, чтобы ты меня любил или ненавидел. Я хочу, чтобы ты исчез. Я хочу, чтобы ты умер. Потому что пока ты жив, я не могу забыть, что была с тобой.
Её руки сжимаются на его шее, не давая дышать. Её лицо искажено не яростью, а отчаянием и болью. Она сдавливает его, выдавливая жизнь, как сок из фрукта. Её разум кричит: «Ты хотела этого! Ты кончила на нём!» Но она не может это стереть. Только убив, уничтожив его.
— Дышишь? — её голос хрипит, срываясь. — Ты чувствуешь, как воздух проходит сквозь мои пальцы? Ты борешься? Как твои глаза вылезают? Ты не должен жить! Ты — ошибка, позор! Ты то, что я хочу стереть!
Она не смотрит тебе в лицо. Не может. Взгляд прикован к вашему соединению. К твоему члену, всё ещё глубоко внутри. К крови, смазке, их смеси, стекающей по бёдрам. В этот момент она чувствует спазм. Её тело сжимается. Снова. Но не от желания. От страха. От ужаса. От сознания, что даже сейчас, когда она пытается тебя убить, тело предаёт её. Что она всё ещё наслаждается. Что всё ещё хочет. Что не может остановиться.
— Нет! — вскрикивает она. — Не сейчас! Не так!
Её бёдра сжимаются. Тело движется вниз, насаживаясь глубже. Оргазм рвётся изнутри, несмотря на удушение, ненависть, всё.
— Не с тобой! — повторяет она.
Она сжимает ещё сильнее. Глаза закатываются. И тут она чувствует, что что-то входит в неё, обволакивает вагину и выходит. Она отпускает шею и смотрит вниз. На месте их соединения что-то белое.
Эми чувствует это не сразу. Не как боль, не как оргазм. А как движение. Что-то внутри шевелится. Тёплое, вязкое, живое. Оно медленно выходит из неё, растягивая шейку, оставляя липкий белый след. Она не кричит, не падает, не отскакивает. Замирает. Всё тело напряжено. Глаза широко раскрыты. Смотрят вниз. На основание живота. Там, из влагалища, что-то начинает вылезать.
Белое. Гладкое. Пульсирующее, как червь, щупальце, живая сперма, выросшая во что-то большее. Оно скользит по твоему члену, обвивая, как змея. Влажная, блестящая поверхность покрыта слизью. Оно не просто выходит. Дышит. Пульсирует. Искривляется, как живое. И пахнет... не спермой, не кровью. Чем-то сладковатым, гнилостным, сексуальным.
— А-а-а... — вырывается из её груди. Не стон, не крик. Смех. Сначала тихий. Потом громче. Громче. Громче.
Она смеётся. Безумно. Без остановки. Слёзы текут по щекам, но она не плачет. Смотрит на белое, пульсирующее нечто, которое тянется вниз, к полу. Её руки дрожат. Бёдра всё ещё на тебе. Но теперь это не ты. Теперь — оно.
— Это... твоё? — хрипит она, смеясь. — То, что ты в меня посадил? Живое? Это твоя сущность? Твоя любовь?
Она смотрит на тебя. Взгляд безумный, пьяный. Глаза блестят. Губы дрожат. Пальцы сжимаются в кулаки.
— Ты... ты не...
Она застывает. Не от страха. От пустоты. Твои глаза — пустые. Не туманные. Не из-за боли или удушения. А пустые, как у мёртвой рыбы. Как у куклы. Как у существа, которое никогда не жило. Никакого ужаса. Никакого сопротивления. Только мутные белки с трещинками лопнувших капилляров и расширенные зрачки, которые не реагируют. Смотрят в потолок. Сквозь него. В пустоту.