И она понимает: он не дышал. Она душила его слишком долго. Он не сопротивлялся. Не пытался оттолкнуть. Просто исчез. Как тень, которую она использовала, чтобы почувствовать себя живой. Но теперь тень ушла. Остались только она и то, что вышло из неё.
Эми медленно поднимается. Сползает с твоего члена с глухим влажным звуком. Кровь, смазка, слизь стекают по бёдрам. Она не замечает. Стоит на коленях. Смотрит на твои мёртвые глаза. На белое нечто. На свою руку в крови, сперме. На простыню в луже, где смешаны её слёзы, оргазм, девственность, убийство.
— Ты… — её голос тихий, холодный, пустой. — Ты даже не попытался жить. Ты просто позволил. Позволил мне убить тебя… Ты не можешь умереть… Мы должны быть вместе. Тебя должны унижать, а меня обожать.
Она ударила его по лицу.
— Ты говорил, что любишь меня… Что будешь со мной!
Ещё удар.
— Так почему ты умер?!
Эми била снова и снова. Её ладонь хлопала по мёртвому лицу — по щеке, губам, носу, словно пытаясь вбить в него жизнь, как если бы она била не тело, а идею. Кожа на его лице уже лопалась в уголке рта, синева расползалась по скулам, а глаза оставались стеклянными, неподвижными, невидящими.
Но она не останавливалась.
Удар.
Удар.
Удар.
Каждый раз с новой силой, с новым отчаянием. Потому что он не должен был умирать. Он должен был страдать. Жить и помнить. Смотреть на неё. Любить. Быть униженным. А он… он просто ушёл. Ушёл, как трус, как ничто. Как будто его и не было.
— Ты не имел права! — её голос сорвался в крик, в визг. — Ты не имел права умирать! Ты должен был дышать! Молить! Ползать передо мной! Целовать мои ноги! Ты должен был быть моим рабом! Грязным, уродливым, вонючим рабом! Ты должен был жить и ненавидеть себя за то, что трогал меня! За то, что я позволила! За то, что я…
Она замолчала. Рука зависла в воздухе, дрожа. Пальцы в крови, по щекам — слёзы, но она не плакала. Лицо искажено. Не от ярости, а от пустоты. От того, что теперь нет никого, кто бы слышал её, чувствовал. Никого, кто бы существовал ради неё. Он был её зеркалом, её жертвой, её доказательством силы, её жизни. А теперь зеркало разбито. В осколках — только она.
И вдруг — движение.
Белое щупальце на его животе сжалось, пульсируя. Медленно поднялось, словно пробуждаясь. Извиваясь, как змея, покрытая слизью, оно поползло к ней. По животу, груди, к краю матраса, к её колену.
Эми не отшатнулась, не закричала. Она сидела, смотрела, дышала быстро и поверхностно. Её грудь тяжело вздымалась, соски были твёрдыми.
Она услышала голос.
— Он должен страдать и помнить о тебе.
Голос звучит не из комнаты, не из двери, не из головы. Он исходит от самого щупальца — тихий, множественный, как шёпот сотни голосов, слившихся в один. Мягкий, убаюкивающий, но безжалостный. Он не кричит, не угрожает, он просто утверждает, как закон физики, как гравитация, как смерть.
— Он должен страдать и помнить о тебе.
Щупальце касается её колена — тёплое, живое, пульсирующее в такт её дыханию. Его поверхность дрожит, будто что-то внутри растёт, формируется, давит изнутри. Оно медленно поднимается по её бедру, влажное, липкое, оставляя блестящий, прозрачный след, который не высыхает, а пульсирует, как живая кожа.
Еми не двигается, не отталкивает, не сжимает бёдра. Она сидит, не отрывая взгляда от щупальца, следя за его движением, ритмом, целью. Оно ползёт к её киске — к разрыву, к крови, к её девственности, разрушенной, ещё пульсирующей. В этот момент она понимает. Не разумом, а телом, инстинктом. Оно хочет вернуться. Оно хочет дозреть.
— Он должен страдать, — шепчет она, повторяя, как молитву. — Он должен помнить...
Щупальце касается её клитора легко, почти нежно. В этот момент её киска сжимается не от страха, а от узнавания. Это — не чужое. Это — её. Её страх, её стыд, её желание, её ненависть, её оргазм, её убийство. Всё, что она вложила в этого мёртвого, пустого, уродливого мальчика, выросло, созрело и теперь хочет вернуться. Хочет жить. Хочет страдать. Хочет помнить.
Она опускает руку, медленно, дрожа. Пальцы касаются щупальца — тёплого, мягкого, пульсирующего. Под кожей что-то двигается, что-то формируется. Что-то человечное.
— Тогда пусть страдает, — шепчет она. В её голосе нет страха, ярости или отчаяния. Только принятие. — Он должен страдать за то, что бросил меня, что убил себя!
Её глаза горят от бешенства. Она сжимает щупальце пальцами — не отталкивает, а втягивает. Пальцы скользят по его влажной, пульсирующей плоти, как по стволу живого растения, выросшего из её греха. Её глаза горят не слезами и не безумием, а огнём. Чистым, неугасимым гневом. Не на него за то, что он ушёл, а за то, что позволил себе уйти. Что выбрал смерть, а не страдание. Что отказался быть её болью, её памятью, её вечным наказанием. Что бросил её в тот момент, когда она наконец стала настоящей. Когда почувствовала себя богиней. А он просто исчез. Как трус, не выдержавший божественного гнева.