А ты – грязная (я даже в ванне перестал купаться – не до того), ленивая свинья… только и умеешь, что лежать на диване и сосать свое пойло. Тебе все дали – красивый дом, деньги, жратву, образование вот дают… а ты…
Стыдно. Не знаешь, куда глаза девать. Ведь все понимаешь про себя – а изменить не можешь. Не могу я от этого отказаться.
И злость появляется. Злишься на всех людей вокруг. Не то, что наружу нос не высовываешь, это и от стыда понятно. Но даже фильмы не можешь смотреть, противно. Сволочи… красивенькие, чистенькие, умные. Убил бы всех. Правильно нас учили… А может, мне тут диверсию организовать? И сделал бы точно что-нибудь, только встать с дивана невозможно.
Потом утихает злость эта, беспричинная, необъяснимая… безысходность появляется, тоска. Что мне за дело до их чистоты и красоты, до их учебы и работы. У меня нет никого. Никого ведь нет! Друзей моих нет больше, братьев. И даже нет человека рядом, который бы понимал, что такое Община… с которым все можно было бы обсудить, повспоминать. Мне кажется, попадись мне даже Кабу сейчас, даже Зай-Зай – мы бы с ними были как братья. В этом чистом, красивом, чужом и холодном мире.
И тогда кто-то будто трогает тебя за плечо. «Эй, Ланс! Все же хорошо, что ты?» И хочется плакать от этого прикосновения – будто это Таро или Арни. И вдруг понимаешь, что не злость это, и не стыд, и не тоска, а просто раны болят. Ведь это снаружи Ингор залечил мне все раны, даже рубцы (остались только те сагонские точки, да они сами, может, сойдут потом). А изнутри душа точно так же изрезана, измучена, только душу никто тебе вылечить не может.
И льешь на нее, льешь обжигающий спирт, чтобы от шока она онемела совсем.
Звонок видеофона. Я, машинально.
– Чуча, прием.
Тьфу ты, зачем? Я поспешно вскочил с дивана, поддернул штаны. Ну у меня, наверное, и видок… Неужели нельзя было промолчать, не отвечать на вызов?
С экрана странными темными глазами смотрела на меня Сэйн. Я ее не сразу узнал, а когда узнал, мне стало еще более неловко.
Представляю, на какое чучело я сейчас похож.
Сэйн ничего не сказала по этому поводу. Улыбнулась и произнесла.
– Ара, Ландзо! Ну как дела у тебя? Вот решила позвонить.
– Ара, – пробормотал я.
– А у меня муж вернулся, – похвасталась Сэйн. – Герт!
Рядом с ней возникло лицо – мужчина, лицо вполне мужественное и симпатичное, темно-русые короткие волосы. Ребенок на руках.
– Здравствуйте, – сказал я робко.
– Здравствуйте, – мужчина улыбнулся и снова уплыл куда-то.
– Знаешь что, Ланс. – Сэйн, похоже, немного смутилась моим упорным молчанием. – Я ведь тебе по делу звоню… ты кого-нибудь нашел с Анзоры, нет?
– Нет.
– А я нашла родственников того самого парня… ну, ты же рассказывал. Энгиро!
Мое сердце ухнуло куда-то глубоко вниз.
– Таро, – пробормотал я.
– Ну, я решила навести справки… мало ли, – объясняла Сэйн, – и ты представляешь, нашла его бабушку и дедушку. Родителей его отца, то есть. И дядя его жив, брат отца. Я с ними уже поговорила, они очень интересуются тобой… ну, в смысле, хотят послушать про Таро. Ты бы не хотел с ними встретиться?
– Да, – только и сказал я.
– Ну хорошо. Ты им позвонишь, или может, я дам им твой номер?
– Лучше… лучше я сам.
– Хорошо, – согласилась Сэйн, – внимание, кидаю номер к тебе на персонал. Ну а как вообще жизнь? Учишься помаленьку?
– Да, – сказал я хрипло, – все хорошо.
Интересно, она действительно не замечает моего вида… и пустой бутылки на полу? Или делает вид, что не замечает.
Сэйн мило попрощалась и отключилась. А я побрел в ванную, к зеркалу.
Чучело на меня смотрело, самое настоящее чучело. Вокруг глаз – темные круги. Лицо бледное, нос заостренный. Как привидение. На подбородке грязь какая-то. Волосы напоминают паклю. Рубашка в пятнах, ворот перекошен.
Странно, по идее, у меня сейчас должно начаться то время, когда можно и принять первый стаканчик. Но не хочется. Ничего такого не хочется! Ведь я должен рассказать им о Таро.
Не до рома мне сейчас.
Впервые за много дней мне хотелось заняться чем-нибудь созидательным.
Я залез в ванную и потребовал контрастный душ. Горячий, холодный, опять горячий. Расчесал волосы с поддувом. Помассировал желваки под глазами и переоделся в чистое.
После этого я пошел звонить родственникам Таро.
Мне ответила женщина, довольно крупная, волосы аккуратно лежат в короткой стрижке. И хотя у них здесь возраст не заметен, все же я понял, что она немолода. А глаза… я задохнулся. Глаза – темные, чуть насмешливые, странного слегка косого разреза.
Глаза Таро.
– Здравствуйте, сени Энгиро!
– Здравствуйте, – женщина вперилась в меня острым темным взглядом. – А! Знаю. Вы – Ландзо… Энгиро. Так? Мне о вас рассказывали.
– Да, – сказал я. – Таро…
Этого было достаточно. Глаза женщины распахнулись, потеплели.
– Ландзо, вы… не могли бы приехать к нам? Когда вам удобно? Мы всегда можем.
– Ну давайте… – пробормотал я.
– К примеру, завтра?
– Да.
– Адрес на вашем персонале, – сообщила бабушка Таро. Я кивнул и неловко попрощался.
На следующий день у меня даже голова не болела. Так, постанывала слегка. Я глотнул немного ву, но это не помогло. Похоже, просто волнение.
Меня приглашали к обеду. С утра уже я места себе не находил. Все вспоминал Таро… мысленно репетировал, как я буду рассказывать о нем.
Что тут расскажешь? Как он ходил, двигался, говорил? Какие у него были сильные руки? Как он подтягивался на одной руке? Как неуклонно расправлялся со всеми, кто посягал на наш маленький мир? Что он говорил мне, стоя у окна в брошенном доме, в лесу? Как шагнул в последний раз вперед, поднимая «Рокаду»?
Он мне роднее, чем брат. Я каждое движение его помню, кажется, каждое слово. Даже ревность какая-то проснулась – к этим людям. Они по праву родства ближе к Таро, чем я. Он скорее им принадлежит, чем мне. Но какое, по-человечески, право, они имеют на него? Они его даже никогда не видели. Таро – только мой. Только в моей памяти он остался живым, настоящим.
И все равно хотелось поехать к этим равнодушным, чужим квиринцам – потому что они были единственными здесь, кто вообще хоть немного интересовался тем, что было так дорого мне.