— Мечтаешь открыть свою клинику?
— Нет. Я не про бизнес. Я про людей. Хочу в больнице, где тяжело, где нужно быстро принимать решения. Возможно, даже в приёмном покое. Знаешь, как в сериалах — шум, носилки, крики, а я стою в центре, спокойная и чёткая. Я умею быть чёткой, когда надо.
Я замолкаю на секунду, делаю глоток. Улыбаюсь, замечая улыбку Кемаля. Он, в отличие от моей родни, не фыркает, не пытается навязать мнение, что частная практика лучше, чем работать в больнице. Он словно понимает, о чем я.
— А ещё… хочу когда-нибудь семью. Но позже. Когда встану на ноги. Не хочу раствориться в быте и потерять себя. Мне важно сначала найти себя как профессионала. Хочу быть женщиной, которой гордятся.
— Пациенты?
— И они. Но в первую очередь — мои дети. Чтобы однажды, если у меня будет дочка, она могла сказать: «Моя мама — врач. Она спасает людей. И при этом готовит самую вкусную яичницу в мире».
Кемаль смеется, склонив голову набок. Берет стакан с колой, делает глоток, облизывает губы. Я непроизвольно обращаю внимание на это движение. Он замечает мой взгляд, усмехается. Внутри все трепещет от неясного предвкушения.
— А ты? — спрашиваю я. — Какие у тебя планы? Кроме как кормить меня ананасами? — беру кусок пиццы с курицей и ананасами, откусываю. Кемаль криво усмехается, но прежде чем он ответит, я добавляю:
— Только если хочешь говорить. Я понимаю, ты не из тех, кто вываливает душу при первом удобном случае.
— Мои планы связаны с тобой, — Кемаль улыбается очаровательно, почти мальчишески, но в его бушующая буря разных эмоций, что я на секунду замираю. — Хочу с тобой встретить весну.
— Мы ещё Новый год не отпраздновали, а ты уже про весну, — фыркаю, снова тянусь за кусочком пиццы. — Почему весна?
— Весна — это как… обновление, — Кемаль склоняется ближе, опираясь локтем на спинку дивана. Его голос — чуть ниже, теплее. — Новый этап. Я хочу, чтобы и мы с тобой… шагнули дальше. В настоящие отношения.
У меня внутри будто струна натянулась. Секунду назад я жевала пиццу, а сейчас не могу ни проглотить, ни вдохнуть нормально. Приподнимаю бровь с иронией, чтоб не выдать эмоции, хотя щеки пылают, будто кто-то поднёс к ним спичку. И ладони вспотели.
Он говорит аккуратно, без давления, но каждое слово будто вскрывает то, что я боялась в себе признать — он мне важен. Чертовски важен. Его честность разоружает. Он же мог быть другим — требовательным, нетерпеливым, мог навязываться, как делают многие. Но он не спешит. Не требует. Я для него будто нечто большее, чем эпизод в жизни.
Я опускаю взгляд, прикусываю губу. Так легче собраться с мыслями. Он мне нравится. Сильно. Может, даже слишком. Слишком, чтобы продолжать притворяться, будто всё под контролем.
Он наклоняется ближе, его взгляд задерживается на моём лице. Потом большим пальцем нежно стирает капельку соуса с уголка моих губ. Я замираю, ловлю его прикосновение кожей, и дыхание сбивается.
— Соус, — шепчет он, а потом, не спеша, дерзко облизывает палец.
Всё внутри у меня сжимается в тугой комок, а потом плавится. Я буквально чувствую, как становлюсь мягкой и уязвимой, как растаявшее мороженое в солнечный день.
— Ты опасен, — шепчу я, едва слышно, отворачивая лицо, чтобы не выдать себя полностью.
— Рания, — Кемаль мягко касается пальцами моего подбородка, поворачивает моё лицо к себе. Его взгляд потемнел, стал почти хищным. В нем желание, не скрытое, не прикрытое маской. Он смотрит так, будто я — единственное, что ему нужно в этот момент. И от этого взгляда меня одновременно бросает в жар и в легкий страх. — Я хочу тебя.
Сердце резко дергается. На вдохе не хватает воздуха. Он произнёс это спокойно, почти шепотом, но его голос отдается во мне вибрацией. Я отвожу глаза, чувствую, как горят щеки. Руки начинают нервно мять ткань худи.
— Я не готова, — выдыхаю, честно, не пытаясь играть взрослую или опытную. — Ты мне нравишься, очень, но… это всё слишком быстро.
Он не отступает, не делает резких движений, не обижается. Напротив, улыбается искушающе, мягко, как человек, который знает себе цену и умеет ждать.
— Позволь мне просто целовать тебя и трогать, — шепчет, его голос становится ниже, обволакивает. Эта улыбка — оружие массового поражения. Теперь я понимаю, как легко девчонки теряют голову от таких мужчин. От харизмы, от внимательности, от умения правильно прикоснуться и вовремя замолчать.
Я не знаю, что страшнее — пустить его ближе или удержать дистанцию. Но точно знаю одно: он умеет быть не просто желанным, а необходимым. С ним хочется быть слабой и трепетной.
Кемаль подается вперед, обхватывает ладонью мой затылок, пальцы мягко погружаются в волосы, и целует. Напористо, требовательно, но в этой требовательности, ни капли грубости. Я не пугаюсь его порыва, не отстраняюсь, наоборот, даю ответ, глаза закрываю. Я будто проваливаюсь в этот поцелуй.
Это не просто прикосновение губ — это жаркое дыхание на щеке, это движение языка, тонкое, будто бы случайное, но намеренное. Это стук сердца, которого я не могу унять. Это дрожь в пальцах, которые цепляются за край пледа, и это внутренняя борьба, которая становится всё слабее. Целоваться и трогать — это вроде бы шалость, как игра на грани, почти детская, но мы уже не дети. И всё, что происходит, совсем не кажется игрой.
Я хочу позволить себе эту слабость. Хочу утонуть в этой близости, не думая, что будет дальше. Хочу поверить, что можно быть собой — слабой, чувственной, уязвимой. С ним. Здесь. Сейчас.
Он целует меня, как будто этим поцелуем дышит. Рука, сжимавшая затылок, скользит вниз по шее, к плечу, к ключице. Пальцы едва касаются кожи, но от этого «едва» внутри будто искрит. Я чувствую, как по телу проходит дрожащая, сладкая волна.
Он трогает меня будто знает, где я больше всего хочу его прикосновений. Сквозь ткань худи касается груди, проводит ладонями по бокам, сжимает талию, а потом вверх, туда, где дыхание перехватывает, а в голове происходит короткое замыкание. С каждой секундой моё тело будто перестаёт принадлежать мне, оно слушается только его рук, его губ. Он то сжимает бедро, то медленно проводит ладонью по спине, вызывая невообразимую стайку мурашек, будто пальцы несут ток.
Я хватаюсь за него, как за спасение, и одновременно как за гибель, потому что сгораю изнутри. Все грани разума стираются, и остаются только ощущения без названий. Меня взрывает, эмоции накрывают с головой.
Руки Кемаля медленно скользят под худи, затем под футболку, его ладони уверенно находят мою грудь. Я вздрагиваю от неожиданного прилива ощущений, даже сквозь ткань спортивного топа чувствую, как соски напрягаются, становятся чувствительными до болезненности. Он осторожно, но властно касается, и тело отвечает мгновенно. Жар расползается изнутри, тяжелеет дыхание.
Нижняя часть живота будто пружина сжимается, и внизу становится горячо, слишком горячо. Я инстинктивно пытаюсь свести ноги, будто чтобы убежать от чувства, но в ту же секунду мне хочется наоборот — раскрыться навстречу, впустить этот огонь глубже.
Кемаль прижимается ко мне всем телом, и даже сквозь одежду я ощущаю, насколько он возбужден. Его бедра двигаются в унисон с моими, будто инстинкты берут верх над разумом. Каждое его движение будто поджигает меня изнутри.
Я чувствую, как он утыкается в меня, и вместо страха только желание. Моё тело будто живет отдельно от головы: я трусь об него, как мартовская кошка, и он отвечает тем же. Его рот находит мой, и поцелуй становится глубоким, захватывающим, почти невыносимым, как будто он не просто целует, а трахает меня, дразнит, исследует.
Он касается моей груди, щекочет чувствительную кожу сквозь ткань, и я вздрагиваю, задыхаясь. Мы теряемся друг в друге, в трении, в жаре, в напряжении. Всё внутри меня раскрывается ему навстречу, без остатка, без сомнений — я вся в этих ощущениях, в нём, в этой секунде.