— Что-то не так, — шепчу себе, и внутри всё сжимается.
Вижу на простыне тонкие, почти символические капли крови — следы того, что было между нами. Наше маленькое преступление против правил и принципов, против мира. Я спешно накидываю сверху одеяло, будто это может стереть всё. Беру салфетки, быстро вытираю бедра, словно пытаюсь смыть не только кровь, но и вину, панику, тревогу.
Накидываю халат, завязываю пояс так туго, будто он может удержать меня от падения в пропасть. Отражение в зеркале говорит: ты справишься. А внутри ребёнок, прячущийся от грозы.
— Куда мне? — шепчет Кемаль, уже почти одетый, взъерошенный, но собранный. Его глаза бегают по комнате. Я киваю в сторону дивана, он быстро садится, хватает первый попавшийся учебник и открывает его наугад.
— Нейрохирургия? — шепчу, приподняв бровь.
Он не отвечает, только кивает, делая серьёзное лицо. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Даже сейчас, когда всё вокруг дрожит от напряжения, он умудряется быть нелепо милым.
Последний вдох. Приглаживаю волосы, выпрямляю спину и иду к двери. Каждый шаг отзывается гулом в висках. За этой дверью что-то важное. Что-то, что перевернёт всё.
Щелчок замка. Я тяну на себя ручку. На мгновение перестаю дышать.
— Тебя только за смертью посылать. Замёрзла к чёртовой матери, — бубнит Лина, ввалившись в квартиру, сбрасывая обувь, куртку и варежки в одном хаотичном движении. Она вскидывает на меня глаза и морщится. — Чего такая бледная, будто призрака увидела?
Мир наклоняется, как в замедленной съёмке. Легкость, с которой она произносит это, выводит меня из ступора. Я буквально чувствую, как напряжение начинает стекать с позвоночника, как талая вода. Стою, словно вкопанная, с рукой на дверной ручке, сердце всё ещё стучит в висках, как в набат.
— Ключи я забыла, — продолжает она, отдуваясь. — Завтра привезут. А пока, видимо, придётся либо как хвост за тобой таскаться, либо дома сидеть.
Её взгляд падает на мужские ботинки у входа. Бровь предательски взлетает вверх, и в глазах вспыхивает искорка любопытства.
— У нас гости? — спрашивает она с намёком, переглянувшись со мной.
Я бросаю на неё взгляд, в котором чётко читается: «Не лезь». Быстрый, напряжённый кивок в сторону её комнаты. Лина фыркает, надувает губы, будто обиженная кошка, и исчезает за дверью своей комнаты.
Дверь тихо захлопывается, и я, наконец, позволяю себе выдохнуть. В груди, будто сжатая пружина распрямилась. Чуть не схлопотала инфаркт. И пусть Лина не из тех, кто сразу сдаст подругу, всё равно я и Кемаль играем на грани.
Я оборачиваюсь. Кемаль, открыв дверь комнату, подходит ко ближе, смотрит на меня с лёгкой усмешкой, но в глазах всё ещё бдительность. Он чувствует: опасность ещё не ушла. Я смотрю на него, и в этот момент осознаю — вот оно, моё самое хрупкое счастье. И самый страшный страх.
Если бы на пороге стояли мои братья… от их взгляда не ускользнуло бы мое пунцовое лицо, ни один взгляд, ни дрожь в коленях. Они бы прочитали всё, будто это на лбу у меня написано. И тогда...
Нет. Пока рано. Я ещё не готова. Не к разговорам, не к объяснениям, не к тому, чтобы стоять рядом с Кемалем и говорить: «Это он. Мой выбор». Потому что пока я сама не до конца верю, что имею на это право. Что наше с ним возможно.
Я обнимаю его, прячу лицо у него на груди, вдыхаю запах его кожи, прячу все свои страхи в этом касании. Его тепло меня согревает и дает какое-то успокоение и уверенность.
— Нам нужно быть осторожнее, — шепчу я.
Он обнимает крепче. Не обещает, что будет легко, но обещает быть рядом. А пока я никому ничего не скажу.
— Я тебя буду ждать в нашем кафе, — подмигиваю Лине. Она даже не спрашивает, что мне заказать, просто кивает. Мы давно отработали эту схему: капучино с какой-нибудь причудливой добавкой — малиной, карамелью, может, лавандой — и десерт, обязательно с кремом. Мне просто хочется чего-то сладкого и привычного, пока внутри всё дрожит от новых чувств, связанных с отношениями.
Кемаль угукает мне в трубку, обещает быть скоро. Его голос звучит спокойно, но я знаю, он тоже немного волнуется, хоть и не показывает вида. Не так, как я, конечно, у него всё-таки не братья с гипертрофированным чувством чести и контроля. Но он тоже понимает, что мы медленно приближаемся к границе, за которой будет всё по-взрослому.
Я сажусь за наш столик у окна, цепляюсь взглядом за пешеходов, за лица в толпе. Сегодня в голове особенное настроение: хочется не прятаться, не вздрагивать от каждого звонка в дверь, не искать взглядом, кто увидит нас вместе.
Я хочу постепенно вплести его в свою жизнь. Спокойно, без шума. Познакомить с друзьями, посидеть вместе на вечеринке у подруги, взять его с собой на семейный ужин. Хотя бы на день рождения Лины. Но я знаю, что главное — это встреча с Валидом.
Вот это будет тот ещё квест. Он с ума сойдёт от мысли, что у меня появился парень. Хотя, если подумать… пусть порадуется, что это не какой-нибудь голубоглазый Иван с распахнутой душой и борщом по воскресеньям. У Кемаля хотя бы кровь подходящая, пусть и характер взрывной.
Я улыбаюсь, представляя лицо брата. Уже чувствую, как он будет сверлить Кемаля взглядом, как задаст сотню вопросов, от "где работаешь" до "если обидишь — похороню без следа". Но я не боюсь этого момента. Я просто хочу быть готова. И чтобы рядом был тот, кто готов стоять за меня.
— У меня такое ощущение, что ты пригласила меня на смотрины, — Лина плюхается напротив, сбрасывая с плеча сумку и кладёт телефон экраном вниз, как будто в знак полной вовлеченности в происходящее. — И, честно, умираю от любопытства. Я тебя знаю пять лет, и впервые ты меня знакомишь с парнем, с которым у тебя всё предельно серьёзно… знаю-знаю, у тебя по-другому не бывает. Либо в омут с головой, либо «расходимся, как в море корабли».
Я усмехаюсь, подношу чашку ко рту, но прежде, чем сделать глоток, с наигранной строгостью говорю:
— Он тебе понравится. У него харизматичная улыбка, только, чур, глазки не строй. Парень прочно занят. Моё, понимаешь?
Лина театрально закатывает глаза:
— Ой, да не переживай ты так! Лучше скажи… У него братья свободные есть?
Я замираю. Вопрос вроде бы простой, шуточный, но цепляет меня за живое. Я вдруг понимаю, что не знаю ответа. О семье Кемаля — тишина. Ни тебе фото из детства, ни рассказов про «а вот мой младший брат…» или «мама у меня та ещё штучка». Всё дозировано. В меру. Словно он впускает меня в дом, где можно посидеть в гостиной, но до спальни и кладовки путь пока закрыт.
— Знаешь, — говорю, медленно ставя чашку на блюдце, — я, честно говоря, не уверена. Мы про его семью как-то… особо не говорили. Или, вернее, он не особо делится. Не так, как я — "а вот мои братья, а вот как в детстве мы курагу сушили". Он больше о себе, но всё немного отстранённо. Словно что-то держит в себе.
— Ну, это ещё не значит, что у него тайная семья в Воронеже. Может, просто человек с границами. Что, кстати, в наше время — роскошь.
Я киваю, но внутри всё равно нарастает тревожный осадок. Я знаю, как много я ему отдала — мыслей, чувств, воспоминаний, даже страхов. А он… он вроде рядом, но будто стоит на своей территории, за прозрачной стеной, за которой всё ещё скрыто.
И тут ловлю себя на мысли, что прежде чем знакомить Кемаля с семьей, мне стоит сперва самой лучше его узнать. По-настоящему. Без фильтров и фасада.
— Ты хоть знаешь, кто он такой? — тянет Лина, хрипловато, будто боится нарушить хрупкое равновесие, как хрустальную чашу. Её глаза, полные тревоги и... почти страха, неотрывно следят за вошедшим мужчиной.
Я усмехаюсь, слегка прикусывая нижнюю губу, чувствую, как лицо заливает тепло — от воспоминаний, от предвкушения.
— Конечно, знаю, — отвечаю с той лёгкой насмешкой, какой говорят влюблённые, уверенные в своих чувствах. — Он тот, кто заставляет моё сердце биться быстрее.