Он закрывает глаза, его плечи немного расслабляются. А я смотрю на него сверху и думаю, сколько в этом мужчине силы… и как легко эта сила может стать разрушительной. Он опасный. Он — запретный. Он — мой.
И всё же, сейчас он тихо дышит у меня на коленях, будто ищет во мне успокоение. А я даю его. Хотя сама нуждаюсь в нём не меньше.
— Звонил мой старший брат, — произношу тихо, почти шепотом, и нервно облизываю губы. Наблюдаю, как у Эмира напрягаются плечи, будто это простое сообщение ударило по нему молотом. Но он не двигается, всё ещё лежит, уткнувшись лбом мне в бедро.
— Мне нужно на пару дней домой, — добавляю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Завтра зайду в деканат, согласую дни отсутствия.
— Зачем? — Эмир поднимает голову, и теперь его взгляд прямо на мне.
В этих глазах тишина. Не ярость, не страх, не обида. Просто холодная, пугающая тишина, в которой теряешься. Словно он накинул на себя маску безразличия, но я уже знаю, что под ней может скрываться буря. Глядя на него, я чувствую себя так, будто стою перед бездонной пропастью и не знаю, прыгнет ли он первым или столкнёт меня.
Я отвожу взгляд. Не могу выдержать это напряжение. Не могу смотреть в глаза, в которых будто спрятаны все мои секреты. Он видит слишком много. Чувствует слишком остро. И именно это пугает больше всего.
— Ты что-то от меня скрываешь? — его голос спокоен, почти ласков, но в этом спокойствии что-то тревожное.
Эмир прищуривается, и от этого взгляда по спине пробегает холодок. Он не повысил голос, не обвиняет, но я чувствую, как медленно, но уверенно натягивается невидимая струна между нами. Еще немного и она лопнет.
— Эмир, — выдыхаю, опуская глаза, чтобы не видеть, как в нем нарастает напряжение. Сжимаю пальцы, ногти впиваются в ладони. Надо быть сильной. Нельзя юлить, нельзя юлить с ним. — Меня отец просит приехать домой. Он… хочет обсудить одну тему.
Эмир шумно выдыхает. Медленно отстраняется, словно его что-то ударило. Запал, с которым я начала, гаснет. Я не успеваю ничего добавить, он уже всё понял. Я вижу это по тому, как поджимаются его губы, как мрачно хмурится лицо, как зрачки будто темнеют. Тишина между нами становится удушающей.
— Помолвка? — глухо спрашивает он. Без удивления. Только подтверждение своего внутреннего вывода. Мне не нужно отвечать. Он уже знает.
12 глава. Борьба за счастье
Прилетать домой поздним рейсом — плохая примета. Всё нутро сжимается от тревожного предчувствия: меня вызвали не просто так. Такие вещи у нас просто не случаются. Дед, человек с каменным сердцем и железной волей, так быстро не прощает и не зовёт просто по семейной тоске. Он умеет ждать, но если поторопился, значит, дело срочное, и, скорее всего, касается не только семьи, но и меня лично.
Факт, что меня встретил его помощник, а не брат, — подтверждение грозовых туч над головой. Эрен бы не отказался, если бы всё было в пределах нормы. А если дед подключил своего человека — ставки высоки. И, может быть, я вообще должен появиться в доме, пока никто из близких не в курсе. Всё слишком тихо. Слишком правильно.
И всё равно, есть в этом возвращении что-то... щемящее и знакомое. Я скучал. По улицам, по родному воздуху, по этим горам, что встречают, как строгие старшие братья. Хочется, наконец, понять: убегать ли дальше, прятаться в чужих городах и надеяться на чудо, или признать, что дом никуда не делся, и перестать бороться с собственной кровью, своими корнями. С врагами искать язык или продолжать конфликтовать.
Но самое тяжелое даже не дед и не тень угроз, что нависает над семьей. Самое тяжёлое — Рания. Я отпустил её на этих днях домой. Отпустил, как кулак разжимают на морозе — через боль. И знал, что мы оба возвращаемся в один и тот же город. Только я — по зову старшего. А она — потому что её принуждают. К помолвке. К новой жизни. С каким-то «уважаемым» мальчишкой, у которого, будь моя воля, я бы выбил из головы весь этот статус.
Это сводит с ума.
Гнева так много, что он звенит в ушах. Я хочу всё крушить — стены, границы, чужие амбиции. Хочу вырвать её из лап всей этой системы, всех этих традиций, отцовского гнёта и лицемерия. Хочу, чтобы она была моей. Только моей. Но у нас впереди — кровь, решения, которые нельзя отменить, и страхи, что она снова выберет не себя, а долг.
Дом встречает меня тишиной — густой, вязкой, будто специально затаившейся в ожидании. Она давит на уши, кажется, вот-вот треснет под напором невыраженных слов. Младших дома нет. Недавно сами звонили, говорили, что уехали на несколько дней. Эрен, скорее всего, в прокуратуре, как всегда по горло в делах. Значит, дед один. Один в своём кресле, в своём мире, где судьбы решаются за закрытой дверью и в тишине.
Я не снимаю обувь, не оглядываюсь, иду сразу к нему. Как к приговору. Знаю, он не спит. Таких, как он, не клонит в сон без разрешения на это собственной совести.
Дверь в кабинет приоткрыта — очередной знак, что меня ждали. Захожу, и мои догадки подтверждаются. Он действительно здесь. Сидит за столом, как памятник самому себе. Лишь приподнимает голову, не удивляется. Смотрит внимательно, долго, будто считывает каждую черту моего лица, ищет изъяны. Словно я — не внук, а кандидат на важный пост, и он решает, достойный ли.
Я молча сажусь в кресло напротив. Он откидывается назад, сцепляет руки на животе, скрещивает пальцы. И продолжает смотреть. Словно ждал, что я сам первым что-то скажу. Но молчит. А я — тем более.
Секунды тянутся. И всё это время он словно примеряет меня к какой-то своей внутренней картине. Но что-то, похоже, не стыкуется. Что-то не так. Возможно, во мне самом. В осанке. Во взгляде. В том, как я дышу, или не отвожу глаз. Он поджимает губы. И я уже знаю — разговор будет тяжелым. Без прикрас, без увёрток. Сегодня здесь будут расставлены точки. Или начерчены границы.
— Нет, — отказываюсь резко, как от удара, рефлекторно, на уровне инстинкта. Даже слушать не хочу. — Я не женюсь.
— Но ты должен, — голос деда звучит жёстко, как приговор. — Этот брак укрепит наши позиции. Мы станем влиятельнее, могущественнее. Атаевы не посмеют к тебе приблизиться, ты будешь под защитой сразу двух кланов. За твоей спиной будут стоять Канаевы и Башировы.
Башировы.
Вот оно. Я чувствую, как под кожей закипает сопротивление. Медленно провожу языком по внутренней стороне щеки, чтобы не выругаться вслух. Всё так, выгода очевидна. Тактически — идеальное решение. Один союз и баланс сил меняется в нашу пользу.
Сплошные плюсы, но есть одно «но»: я не смогу полюбить девушку, выбранную мне в жены. Не смогу сделать ее счастливой, а несчастной не захотят видеть ее семья. Выключить чувства? Но разве в человеке есть выключатель, чтобы по требованию включать и выключать эмоции? Если бы была такая возможность, в этом мире многие пары жили бы счастливо, но, увы. Договорные браки — это не про любовь и не про личное счастье. Бывают исключения, но очень редко, чаще всего супруги просто смиряются друг с другом.
Внутри все яростно протестует. Мозг ещё пытается трезво рассуждать, но сердце глухо и упрямо тянет в другую сторону. Даже не увиливаю от очевидного. Я люблю Ранию. И сейчас вспоминаю ее глубокие глаза, полные надежды. Уверен, она, как и я будет сопротивляться навязанному браку. Я не могу ее предать.
— Я не могу жениться на дочери Башировых, — выдыхаю глухо, по слогам, чувствуя, как тяжелеет в груди.
— Назови мне одну вескую причину, почему ты не можешь, — дед подаётся вперёд, и его взгляд становится не просто внимательным, а хищным. Он сверлит меня насквозь, как будто ищет слабину. От этого взгляда по позвоночнику пробегают мурашки. В воздухе появляется ощущение напряжения.
Причина? Одна? У меня их тысяча. Но разве я могу произнести хоть одну? Если скажу "потому что люблю другую" — дед только усмехнётся. Если скажу "потому что не хочу быть пешкой" — он напомнит, что вся наша жизнь — это шахматная партия, и либо ты играешь, либо тебя съедают. Но больше всего меня бесит то, что он уверен, будто имеет право решать за меня. Что моя жизнь — его инструмент. Я сжимаю кулаки на коленях, чтобы не сорваться. И всё же отвечаю. Глухо. Твёрдо. Без лишних слов: