— Потому что я уже выбрал.
И в эту секунду между нами повисает ледяная тишина. Та самая, в которой решается, стану ли я врагом своей семьи или предателем самого себя. Сказать, что мне не страшно открываться — соврать. Я до чертиков боюсь последствий, но сидеть в кустах и ждать у моря погоды — это не про меня. Я буду бороться до последнего за свое право на счастье, буду кусаться, царапаться, выгрызать шанс на нашу любовь с Ранией. Пусть весь мир против нас, но пока мы любим, пока держимся друг за друга, выстоим против всех, будь то ее иль моя семья.
— Уверен, выбранная тобой девушка достойна войти в нашу семью, — голос деда звучит вкрадчиво и ласково, но эта мягкость обманчива.
Я знаю, что на самом деле он недоволен, что новости его не радуют, но он не показывает эмоций, тщательно контролирует себя. У него железная выдержка — этому я у него только учусь. Самое сильное в этом — Эрен, он точно копирует поведение деда. Мне же порой не хватает терпения и хладнокровия.
— Из какой она семьи? — спрашивает он спокойно, но в его взгляде ожидание и неподдельный интерес.
Вот он — час истины. Либо пан, либо пропан. Я собираюсь с духом, делаю паузу на несколько секунд. Смотрю в глаза деда, и понимаю, он почти уверен, но ждет, чтобы я сказал.
— Это Рания Атаева.
В кабинете возникает гнетущая тишина. Она давит не только на голову, она придавливает физически, затрудняя дыхание. Стискиваю зубы, сжимаю кулаки, морально готовый принять любое решение деда, но от своего не откажусь. Ни за что. Никогда.
— Ты же понимаешь, что ваш союз невозможен? — слишком спокойно, от чего слишком страшно, реагирует дед. Я киваю. У меня нет слов, что-либо доказывать. Есть чувства и от них никуда не деться.
— Поэтому забудь.
— Нет! — чеканю. — Я не откажусь от Рании.
— Ваш союз обречен. Ее семья не примет тебя, наша семья не примет ее.
— А почему бы не принять ее? — тихо интересуюсь, понимая тщетность своего предложения. Дед сверкая глазами, смотрит так, что не нужно никаких объяснений. Он скорее готов увидеть ведьму в качестве невестки, а не дочь врага, с которым не то что породниться недопустимо, по одной улице идти нельзя.
— Советую тебе, Эмир, сейчас уйти в свою комнату и отдохнуть. Утро вечера мудренее. Утром ты поймешь, насколько абсурдна твоя любовь к этой девушке.
Я молчу. Знаю, что утром ничего не изменится. Чувства невозможно по требованию выкочеривить из себя.
Тайные свидания будоражат. В них есть что-то необъяснимо сладкое и горькое одновременно. Когда я думаю, что никто не должен нас увидеть, не должен нас услышать — внутри всё сжимается в плотный клубок. Запретный плод — он всегда слаще, но теперь у него вкус боли и безысходности.
Меня угнетает невозможность в любую минуту позвонить Рании, увидеть по своему желанию. От этого я становлюсь другим. Раздражительным. Жёстким. Иногда агрессивным. Я срываюсь по пустякам, говорю грубее, чем нужно, и отстраняюсь от тех, кто раньше был мне близок. Никто не может понять, в чём дело, и я не хочу объяснять. Никому. Потому что они не поймут. Потому что поймут и осудят. Или, что хуже, начнут вмешиваться.
Только дед, кажется, догадывается. Он смотрит на меня дольше, чем обычно, задерживает взгляд, будто выискивая в моём лице следы той самой причины. Но ничего не говорит. Молчит. Как будто ждет, пока я сам надломлюсь.
Иногда мне кажется, он нарочно не вмешивается. Смотрит, как я тону, и оценивает мои шансы на спасение, вынырну ли сам. Или сломаюсь. Он верит, что чувства можно выключить, что воля сильнее сердца. Но он не знает, как смотрит на меня Рания. Как она улыбается сквозь страх. Как дрожат её пальцы, когда она касается моей руки. Он не знает, как мы держимся друг за друга в тишине, потому что слова — это уже лишнее.
В сообщении, что отправил Рании на мобильник, указал забытую чайхану загородом. Головой понимаю, место отдалённое, подозрительное, и пешком не дойдёшь. Но именно это и нужно. Здесь не бывает случайных прохожих. Не будет чужих глаз. Здесь можно говорить вслух то, что в городе приходится прятать глубоко внутри.
Меня терзают самые противоречивые чувства, пока еду к месту. Спокойствия ни капли. Каждый поворот дороги отдаётся в висках. Я не знаю, что услышу. И уж точно не уверен, что хочу это услышать. Но встреча неизбежна. Слишком многое нужно сказать. Слишком многое висит в воздухе между нами.
Когда подъезжаю к зданию, замечаю припаркованную машину у входа. Сердце сжимается, внутри всё моментально напрягается, а вдруг это не она? А вдруг это ловушка? Вражда наших семей оставляет слишком много поводов для подозрений. Мозг быстро перебирает варианты — уйти, спрятаться, подъехать позже, но в следующий миг открывается водительская дверь, и я замираю. Несколько секунд вглядываюсь, напрягаясь, словно тело само готовится к неприятностям. Выходит она — точёная девичья фигура, знакомый силуэт, в котором даже в темноте легко узнать Ранию.
Я наблюдаю, как она осторожно осматривает окрестности, поправляет волосы, будто это придаёт ей уверенности. Идёт в сторону входа, грациозная, сдержанная. Как в тот самый первый вечер, когда профессионально зашивала мою рваную рану.
Внутри словно отщелкивается невидимая пружина. Напряжение покидает плечи. Всё остальное — чайхана, ночной воздух, даже риск — отходит на второй план. Она пришла. Это уже больше, чем я ожидал. Я не помню, как выхожу из машины, будто тело движется само, в сторону неё. Ещё несколько шагов, и я рядом.
Рания. Моя малышка. Еще пару секунд и смогу обнять ее, уткнуться в ее волосы и задохнуться от ее запаха. Я умираю без нее. Мне физически плохо без нее. Вражда между нашими семьями не имеет ни конца, ни края, поэтому я не знаю, что нужно сделать, чтобы быть вместе. Если только…
— Рания… — выдыхаю её имя, и уже в следующую секунду сгребаю ее, притягиваю к себе, будто боюсь, что снова исчезнет.
На долю мгновения замираю, жду, что оттолкнёт, уйдёт, закричит, ведь я — тот, кто разрушил её мир. Но она... обнимает меня за шею. Медленно, будто преодолевая внутреннюю борьбу, но всё же обнимает. Льнёт ко мне всем телом, как будто сама не верит, что стоит сейчас рядом со мной, дышит со мной в такт.
Она зарывается лицом в мою грудь, и в этот момент я понимаю — нас ничто не разделяет. Ни кровь, ни ненависть, ни страх. Есть только она. Есть только я. Мы.
Молчим. Не шевелимся. Только сердца грохочут так громко, будто слышны в этой глухой чайхане. Это ночное свидание именно больше ценности, чем встречи в столице. Все воспринимается острее.
— Ты ведь понимаешь, что нам нельзя быть вместе, — шепчет она в мою грудь.
Я опускаю подбородок на её макушку. Вздыхаю, крепко прижимаю к себе, мечтая впечатать в грудь, сделать ее частью себя. Навсегда. Пожизненно.
— А ты понимаешь, что я умираю без тебя?
— Мне тоже плохо, — глухо отвечает она. — Но всё стало хуже, когда мне сказали, за кого я должна выйти.
Я напрягаюсь. Знаю ведь, для чего ее дернули из столицы. Головой понимаю, что это логично, ибо мой дед точно так же поступает, но от этого понимания нелегче. Меня раздирает на части собственнические чувства, глухое раздражение, что тянут руки на мое.
— Дайсаров?
Она молчит, и этого достаточно. Я понимаю: нас обоих хотят использовать, чтобы прекратить кровь. Союз с Дайсаровы для неё, как для меня союз с дочкой Башировых. Выгодный. Холодный. Нелепый.
— Нас просто бросают как мосты через пропасть, — говорю, горько усмехаясь. — Не интересуясь мнением, без права выбора.
— А я не хочу быть ничьим мостом, — тихо, но твёрдо говорит Рания, отстраняясь немного, чтобы заглянуть мне в глаза. — Не хочу, чтобы моя жизнь принадлежала договору. Или отцу. Или их мести.