— Я всё равно не могу… — шепчу, голос дрожит, как тонкая струна. Я качаю головой, чувствую, как ком подкатывает к горлу, сжимая дыхание.
— Почему? — Валид смотрит внимательно, но при этом всё равно ведёт меня в сторону гостиной, к отцу и его важным гостям.
— Какая бы ни была причина, она не такая, чтобы её нельзя было решить.
Я замираю. Вдыхаю. Закрываю глаза на долю секунды и с этим вдохом словно прощаюсь с покоем.
— Боюсь, моя причина нерешаема… — тихо говорю.
— Почему?
— Потому что… — я поворачиваю голову и вижу в дверном проёме отца. Его лицо побледнело, а взгляд… о, Аллах.… Этот взгляд будто лезвие, острое и хрупкое. — Потому что я уже замужем.
Валид замер. Он не сразу осознаёт, что я сказала. Не верит. Да тут любой не поверит, едва услышав сказанное. Я сжимаю кулаки, твердо решив быть честной до конца, быть откровенной перед близкими мне людьми, ставя на кон все, что у меня есть.
— Что ты…
— За Эмиром Канаевым, — доканчиваю я, тихо, но отчётливо.
Слова разрывают тишину как грозовой раскат. Отец всё ещё стоит на пороге. Его плечи напряжены, в глазах застыл лед. Ни крика, ни движения. Только напряжённое молчание, будто перед бурей.
Валид медленно поворачивается ко мне, его глаза расширяются — не от гнева, нет. От шока, недоверия и… страха. Страха за меня.
— Рания… Ты… Что ты наделала?..
Но я не отводила взгляда. Я не убегаю. Не прячусь. Я взрослая. Я сделала выбор. Я полюбила. И теперь готова нести ответственность за это всё. Даже если придётся гореть в этом доме как свеча, дотла.
Отец белый как снег. Его лицо — маска ярости и унижения. Он ничего не говорит. Просто хватает меня за руку крепко, до боли в суставах и тащит по коридору, как провинившегося ребёнка. Валид едва поспевает за нами, и я по глазам брата вижу: он уже понимает, что сейчас случится буря. Настоящая. Без пощады.
Мама, услышав шаги, выглядывает из кухни. Её лицо застывает в тревоге, но она не двигается с места. Не вмешивается. Только глаза, полные страха, бегают между мной и отцом, но рот плотно сжат, как будто сцеплён замком.
Дверь в мою комнату захлопывается с глухим стуком, и сразу же я получаю удар. По щеке. Потом по другой. И ещё. И ещё. Я не считаю. В этом нет смысла. Удары льются один за другим. Щёки горят, вспыхивают огнём, каждый новый удар отзывается гулом в голове. Но я не плачу. Я не позволю себе плакать.
Подбородок вздёрнут, губы сжаты до боли, спина прямая. Даже когда очередной удар выбивает воздух из лёгких, я не отвожу взгляда. В отцовских глазах ярость, оскорблённая честь, страх перед чужими словами и чужим мнением. Всё, кроме любви.
— Как ты могла?.. — хрипит он, наконец, голос рвётся из горла, как ржавая сталь. — Как ты посмела опозорить моё имя?..
Я молчу. Я боюсь, что любое слово вызовет новую волну злости. Но и молчание не спасает. Он хватает меня за плечи, трясёт, будто пытается вытрясти из меня оправдание, а может вернуть себе ту покорную дочь, которой он хочет меня видеть. Но я больше не покорная. Я — жена. Женщина. И мой выбор сделан.
Сзади слышу шаги. Валид входит в комнату, и, к счастью, именно он отрывает отца от меня. Он его немного отодвигает в сторону, заслоняет меня собой, будто пытается защитить.
— Хватит! — резко, твёрдо произносит брат. — Ты её уже ударил. Всё. Довольно!
Но отец не сразу отступает и соглашает со сказанным. Его дыхание тяжёлое, глаза налиты кровью, пальцы сжаты в кулаки. Мне кажется, что он вот-вот кинется на меня кулаками и изобьет до потери сознания, настолько ужасно страшным он выглядит. Я всё ещё стою на ногах, не оседаю, дрожу, но не от боли, а от того, сколько ненависти увидела сейчас в человеке, который должен был быть моей опорой. И всё же я не падаю на колени. Не прошу прощения. Я стою. Потому что теперь у меня есть за кого стоять.
— Ты не понимаешь… — срываюсь я, голос дрожит, но я говорю, смотря отцу в глаза. Говорю, потому что молчать больше нельзя. — Эта вражда — бессмысленна. Она не ведёт ни к чести, ни к справедливости. Только к новым похоронам. Тагир сам провоцировал конфликт.
— Что ты сказала?.. — голос отца становится тише, опасно тише. Он всматривается в меня, как будто слышит не дочь, а предателя. — Ты сейчас защищаешь убийцу твоего брата?
— Я говорю правду, — выдыхаю, чувствуя, как от этих слов что-то внутри меня обрывается. — Я всё видела, я была тогда в этом клубе. Тагир был пьян. Он первым начал драку. Он ударил Эмира ножом. И если бы не вмешались, всё закончилось бы иначе… возможно, хуже.
Отец отворачивается. Его лицо пылает от внутреннего напряжения, руки всё ещё дрожат. Я знаю, он не может просто принять сказанное. Для него это равнозначно предательству. Он годами жил с мыслью о вражде, истоки которой уже никто не помнит, враг убил его сына, повод мстить и дальше десятилетиями.
— Его убили, — глухо говорит он. — Моего ребёнка. Мою кровь. Ты говоришь — "вражда бессмысленна"? Спросила бы у его матери, каково это хоронить сына, которому было двадцать три года. Ты не имеешь права говорить мне, что важно, а что нет.
— А я не хочу, чтобы ты хоронил ещё кого-то. Чтобы я хоронила тебя, Валидa… себя. — мои глаза наполняются слезами, но это не слабость. Это боль. — Я не защищаю Эмира, потому что люблю его. Я защищаю его, потому что он не виновен. Потому что ты хочешь войны, которой не должно быть.
Валид кладёт руку мне на плечо, в его взгляде тревога, сочувствие, непонимание. Он колеблется, стоит между отцом и мной, и я знаю — это момент, который расколет нас или сделает сильнее.
— Папа… — он тихо говорит. — Мы должны услышать её. Мы слишком долго жили чужими словами. А сейчас она — единственная, кто говорит от себя. Не за семью, не за кровь, не за месть. Просто за себя.
Отец молчит. И это самое страшное. Потому что я не знаю — молчание это перед бурей или перед разрывом. Но я больше не отступлю. Теперь он знает. Всё. И я уже не девочка. Я выбрала своего мужчину и свою дорогу.
Отец молчит недолго. Но эта пауза меня страшит до чертиков. Кто знает, что у него сейчас в голове. У меня даже мыслей нет по поводу того, что он решит в отношении меня. Казнить или помиловать.
— Ты всё равно выйдешь за Дайсарова, — произносит спокойно, словно уже всё решил. Его спокойствие страшнее крика. — Этот брак нужен семье. И он состоится, несмотря ни на что.
Я чувствую, как холод поднимается по спине. Смотрю на брата, Валид качает головой, словно сам не знает, как решить этот ребус, заданный отцом. Уговаривать его одумать бессмысленно.
— Ты... ты не можешь…
— Могу, — перебивает. — И сделаю. Проблемы с невинностью, — усмехается с ядом, — поправимы. Врачи всё подлатают. Я уж договорюсь. Главное, чтоб сама не болтала мужу о своем позоре.
Валид отступает на шаг, явно поражён словами, но и он не вмешивается. Хотя мог, ведь глава семьи, ведь имеет вес, но против отца не решается выступить. Он лишь потрясенно смотрит то на меня, то на отца.
— Пока свадьба не сыграна, — продолжает отец, — ты никуда не пойдёшь. Ни на учёбу, ни за порог. Будешь дома под замком. И телефон тоже заберу. Сама привела нас к позору, сама и будешь сидеть, пока мы твою грязь не отмоем.
Я качаю головой, дыхание сбивается. Это какое-то варварство. Прошлый век, будто бы мы не в двадцать первом столетии, а в смутное, мрачное время, где женщин запирают, как скот, а честь важнее души. Все вокруг давно свободные люди, делают выбор, любят, ошибаются, живут... Но не здесь. Не в этом доме. Видимо, отголоски далёкого прошлого всё ещё гудят в голове отца, как неутихающий колокол. И каждый его удар — это приговор.
Я поднимаю взгляд на Валида, надеюсь, что хотя бы он… хотя бы он встанет между мной и этим безумием. Но он виновато опускает голову, не смотрит на меня. Прячется взгляд будто все может перечеркнуть, разрушить мир, если он лишь встретится с моим.
Моё сердце падает вниз, разбивается на тысячи осколков. Я — одна. Совсем одна. Среди родных стен, в доме, где меня знали с первых шагов, теперь мне не найти ни капли защиты. Лишь решётки из долга, долга, который я никому не обещала.