— Папа… пожалуйста…
— Если хоть шаг в сторону, — прерывает он, подходя вплотную, — если посмеешь ослушаться, сгниёшь в подвале, как прокажённая. Я лично прослежу.
У меня подкашиваются ноги. Не от страха. От ужаса того, как легко моя семья, моя кровь. ставит меня на место вещи. Торг. Контракт. Чистота. Все по договорённости. Любовь — под запретом.
— Ты убьёшь меня, если сделаешь это, — шепчу я. — Своими руками.
Отец поворачивается к двери, делает несколько шагов, взявшись за ручку, поворачивает голову и тихо произносит:
— Ты умерла в тот момент, когда перешла черту.
16 глава. Кровь за любовь
Ночь прошла отвратительно. Я ворочался до рассвета, не находя себе места, то сбрасывая с себя одеяло, то вновь натягивая его до подбородка. Тревога внутри росла с каждой минутой молчания Рании. Я понимал, головой понимал, что если бы Рания могла, она бы давно уже вышла на связь. Она бы написала, позвонила, прислала хоть какое-то весточку, даже пустое сообщение. Но ничего. Пустота.
Сначала я убеждал себя, что рядом кто-то из её семьи, и она не может. Потому подумал, что возможно она устала после нашей свадьбы, отдыхает, спит. Мне нужно только подождать. И все же никак не могу себе простить, что отпустил ее домой, к ее родным. Это была плохая идея. И чем ближе был рассвет, тем отчетливо осознавал, что план пошел не по плану. А я ведь знал, что так будет. Знал и позволил ей уйти туда, где её ждали не с любовью, а с цепями. Позволил, потому что поверил. Потому что она так уверенно смотрела в глаза и говорила, что всё будет хорошо. Потому что я хотел ей верить. А теперь задыхаюсь от этой веры.
Я не сомкнул глаз. Лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту, пока потолок не стал серым от наступающего утра. Потом сел на кровати, провёл ладонью по лицу и встал. Всё внутри будто стянуло тугой лентой — тревога, злость, вина и страх слились в один пульсирующий ком.
Холодный душ, будничные утренние манипуляции, после спускаю на первый этаж. Тихо. Пахнет свежим хлебом и еще чем-то вкусным. Иду в столовую. В нашем доме ничего не меняется. Всё по часам. Завтрак — святое. На нём обязаны быть все, кто в доме. И если ты не спустился к столу, значит либо ты уехал, либо умер. Других причин здесь не существует.
Я почти машинально захожу в столовую, вижу во главе стола деда, поглощенного за чтением утренней прессы. Эрен сидит по правую руку от деда с отсутствующим видом, по левую сторону мое место, однако рядом со мной стул занят. И мои губы сами по себе растягиваются в приветливую улыбку. Тикающая внутри бомба, готова в любой момент взорваться от напряжения, на мгновение перестает отсчитывать секунды.
— Эльхан, когда ты вернулся? — обхожу стол, сдерживая порыв подбежать. Он поднимается навстречу, даёт себя обнять — редкость, ведь он никогда не был любителем телесных проявлений.
— Буквально пару минут назад, — отвечает спокойно, мягко, — как раз успел к завтраку.
Он улыбается, и мне хочется стиснуть его крепче, прижать к себе, как в детстве, когда он был худеньким мальчишкой с вечно тёплыми руками. Скучал. Но вспоминаю — нельзя. Его нужно беречь. Осторожно отпускаю, ощущая, как в груди поднимается волна тёплой тревоги — та, что всегда живёт рядом с ним.
Поворачиваюсь и замечаю, что даже Эрен, вечно хмурый и собранный, тоже улыбается. Эльхан всегда умел размягчить нас. Он — наше солнце. Наш малыш. Даже если этому «малышу» уже двадцать, и он вырос в мужчину — тихого, замкнутого, с печальными глазами, в которых будто бы всегда отражается чужая боль.
Команды садиться нет, но дед смотрит на нас так выразительно, что мы молча занимаем свои места. За столом стоит тишина, только звяканье посуды и негромкое дыхание наполняют пространство. Я поворачиваюсь к Эльхану, будто невзначай, но внутри на самом деле жажду услышать его голос.
— Как у тебя дела в Штатах? — спрашиваю тихо. — Есть какие-то планы? Думаешь возвращаться?
Он слегка улыбается, привычно отшучивается:
— Поживём — увидим. Времени ещё много.
Пожимает плечами, будто не придаёт значения вопросу, но я-то знаю, как он обдумывает каждое слово. Я улыбаюсь в ответ, не из вежливости, а потому что сердце наполняется тёплым чувством. Он и правда совсем взрослый. Незаметно вырос. Становится мужчиной, несмотря ни на что. И мне так хочется, чтобы у него всё получилось. Во всём — в учёбе, в жизни, в любви. Чтобы ни один день не приносил боли.
А мы... мы сделаем всё, чтобы так и было. Я, Эрен, Эрлан — втроём. Мы встанем стеной, если понадобится. Потому что он наш младший. Наш самый светлый. И за него мы всегда будем держаться, как за солнце в пасмурный день.
— Эмир, какие у тебя сегодня планы? — дед поднимает на меня свой цепкий, внимательный взгляд, и я на долю секунды застываю, будто на допросе.
В голове пусто. Расписание на сегодня я не открывал, не до того было. Всю ночь метался от одной мысли к другой, и с первыми лучами солнца меня вовсе отпустило, но не в спокойствие, а в пустоту. И вот теперь, под суровым взглядом деда, я судорожно перебираю в уме возможные дела, за которые можно спрятаться.
Он не терпит праздности. Для него безделье — это почти что преступление. Он сам не позволял себе отдыхать даже в минуты боли, и от нас требует того же. У каждого должен быть фронт. Поле, где ты решаешь, двигаешь, добиваешься, исправляешь.
— Нужно поехать на площадку, посмотреть, как продвигается объект в Старом районе, — наконец выдаю сдержанно, и сам удивляюсь, как уверенно это прозвучало.
Дед на миг задерживает взгляд, будто сканирует — врет или правда. Но, видимо, находит в моих глазах достаточно убежденности, потому что лишь слегка кивает.
— Не забудь заехать к Магомеду. Он говорил, что ты ему так и не дал ответ по встрече с инвестором.
— Заеду, — спокойно отвечаю, хотя внутри всё еще не отпускает тяжесть. Я бы с радостью сегодня вообще никуда не ехал. Закрылся бы где-нибудь, чтобы просто… переварить всё. Но это не про нас. Не в этой семье. Эмоции потом. Сначала — дело.
— И не ходи к дому Атаевых, — бросает дед, будто между прочим, поднимая к губам чашку с чаем. Но взгляд не между прочим. Взгляд — как камень на грудь, тяжелый, непреклонный.
Я выпрямляюсь, как по команде, будто инстинктом считываю вызов. Подбородок взлетает, губы сжимаются в тонкую линию, пальцы сжимаются на коленях, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони. Не отвечаю — жду, даю шанс одуматься, перефразировать. Но он не собирается.
— У них сегодня праздник, — повторяет дед спокойно, но за спокойствием — глухая гранитная решимость, как в день, когда выносились приговоры.
— Праздник?.. — голос мой глухой, почти не мой, слова словно застревают в горле, а грудь будто сдавили тисками. — Какой?
Молчит. Отхлёбывает чай. И это молчание громче любых слов. Мне хватает выдержки сохранить на лице беспристрастную маску, отточенную за годы жизни под прицелом взглядов деда. Медленно режу хлеб, беру кусок сыра, ем — и всё будто механически. Еда встает поперек горла, но я глотаю, как солдат пилюлю перед боем. Мне нужно сохранить лицо. Не сорваться.
Когда дед, наконец, встает и уходит в кабинет, тишина за столом становится чуть легче. Будто снимают невидимый груз с плеч, но расслабиться я не могу. Внутри все кипит. Я тут же достаю телефон, набираю сообщение:
«Асхад. Срочно. Что происходит у Атаевых? У них гости. Похоже, сватовство. Проверь. Немедленно.»
Сердце бешено колотится. Я почти уверен, что знаю ответ, но надеюсь, что ошибаюсь. Хочу ошибаться. Хочу, чтобы это была дурацкая догадка, не более. Ну чувствую правду. Внутри уже темнеет, сгущается, как гроза над горами.
Эльхан говорит что-то про погоду, я киваю, выдавливаю из себя тёплую улыбку. Брат не должен видеть, как меня сжирает изнутри мои эмоции. Его порок сердца делает его уязвимым, а он не должен тревожиться. Не сегодня.