Эрен, напротив, молчит. Его глаза внимательно изучают меня из-под нахмуренных бровей. Он всё понял. Всё считал. Не первый год он мой брат. Но тоже не говорит. Просто прищуривается, будто предупреждает: Держи себя в руках. Не взрывайся.
Поздно предупреждать. Внутри уже раскаляется. И если мои подозрения верны, остановить меня не сможет даже он.
Асхад долго не отвечает, но я уже и не жду. Ответ мне не нужен, я его чувствую кожей, каждым нервом, каждой больной мыслью, которая не даёт выдохнуть и стучит в висках. Всё и так ясно. Дед ничего не говорит просто так. Это не предупреждение — это приговор. Осталось только исполнить. А он, старый волк, будто бы любя, ткнул меня носом в мою слабость — в мои чувства. И тут же дал понять, что чувства — это личное, а род — это общее. А общее — важнее.
Он видел, как я напрягся. Он это сказал намеренно. Зная всё. Про нас. Про никах. Про то, что я не отпустил. Никогда и не отпущу. И всё равно, как ни в чём не бывало, объявил о празднике в семье Атаевых. Потому что чувства, которые во мне, в нашей семье ничего не стоят. Потому что договор дороже любви. А любовь… пусть задыхается в груди, ломает рёбра, рвёт сердце — это твоя личная боль. Разбирайся сам. Но не мешай старшим вершить судьбы.
Никах отменить нельзя. Не только по религии. По справедливости. По совести. Рания моя жена. И если кто-то решил, что сможет назвать её своей невестой, я просто приду и напомню, чья она. Потому что иначе нельзя. Моя жена она только моя. И принадлежит только мне.
Возле дома Атаевых действительно полно машин. Праздник на весь мир. Нарядные женщины, усыпанный лепестками двор, музыка, разносящаяся по улицам — всё говорит о торжестве. Весёлое, шумное лицемерие. Я сижу в машине через дорогу, не двигаюсь. Пока. Смотрю, как отец Рании разгуливает по двору с гордо поднятой головой — он, наверное, давно ждал этой минуты. Помолвка с Дайсаровым — его билет в высшую лигу. Статус, вес, уважение, страх. Всё, чего он хотел. Всё, за что он готов отдать… даже дочь. Даже её свободу.
У Дайсаровых свои причины. Этот союз — не про чувства, не про молодую пару, не про счастье. Это торговля. Контракты без бумаги, скреплённые кровью и фамилиями. Несколько складов, находящихся под управлением Атаевых, давно греют глаз старшему Дайсарову. С Ранией в качестве невестки — они получают к ним ключ. Бизнес как искусство. Как война. Всё просчитано.
А я… я просто сижу. И во мне нарастает не гнев даже — нет. Что-то глубже. Горячее. Застилающее разум. Потому что это не сделка. Это моя жена. Невесту, возможно, можно оспорить. Но жену… не отдают. Ни за какие склады, ни за статус, ни за лица, изображающие радость, пока кто-то ломается изнутри.
Я смотрю на дом. И знаю — я туда войду. Нужно дождаться момента, и я умею ждать. Чувствую себя хищником, затаившимся в тени, наблюдающим за своей добычей. Не ради забавы. Ради спасения.
Радость и смех, доносящиеся из открытого двора, раздражают до скрежета в зубах. Все эти нарядные гости, притворные улыбки, пожелания «счастья молодой паре» — всё это ложь. Они празднуют предательство. Они чествуют сделку, в которой Рания — товар.
Крепко сжимаю мобильный телефон. Он вибрирует в руке — раз, потом ещё раз. Долгие, назойливые вызовы. Я не смотрю, кто звонил. Не хочу слышать ни уговоров, ни предупреждений. Сейчас — только тишина внутри и ярость по венам.
Медленно выдыхаю. Движение в доме становится суетливее. Пора. Я знаю, когда наступает момент. Выхожу из машины. Выпрямляю плечи. Шаг уверенный, твёрдый, как будто я гость. Как будто мне здесь рады. Стараюсь придерживаться тени, чтобы гости не сразу меня узнали. Благо людей слишком много, легко затеряться. Однако на проходе один из родственников Дайсарова смотрит с удивлением. Узнаёт. И застывает. Я не даю ему времени прийти в себя, прохожу мимо, как буря сквозь открытые окна.
Слышу голос муллы. Голоса родителей. Смех. И звон — звон браслетов, что она терпеть не может. Значит, заставили надеть. Я не чувствую ни ног, ни рук, когда врываюсь в гостиную. Всё в одно мгновение: люди оборачиваются, кто-то ахает, кто-то вскрикивает.
Мои глаза тут же находят Ранию. Она в красивом нарядном платье пудрового оттенка. С прической, макияжем, который не скрывает того, как она побледнела, увидев меня. Мне кажется, что она сейчас упадёт. Но держится. И даже не моргает. Наши взгляды сцепляются, и я стараюсь передать ей всё, что копилось внутри эти дни — ты не одна. Я здесь. Ради тебя. Ради нас.
Она тянется в мою сторону, на автомате, будто тело знает раньше разума. Но мать Рании вцепляется в её руку с остервенением, словно хватаясь за последнюю ниточку власти. Отец уже на ногах, лицо перекошено, что-то орёт — угрозы, приказы, проклятия, но всё это тонет в моём пульсе. Вижу, как Рания резко подаётся вперёд, вырывается из мёртвой хватки матери и делает шаг ко мне. Сердце выстреливает в грудной клетке. Она идёт. Выбирает меня. Среди всех — меня.
— Рания! — выкрикивает кто-то из старших Дайсаровых, но она уже бежит. Я на шаг вперёд, руки распахнуты, как щит. Мы встречаемся в центре зала, и в эту секунду я чувствую — ни за что больше не отдам.
— Эмир… — она задыхается. — Ты… ты пришёл.
— Конечно, пришёл, — тихо отвечаю. — Ты моя жена.
И тут всё рушится. Мужчины кидаются ко мне. Кто-то хватает за грудки. Кто-то кричит, что я с ума сошёл, что это позор. Кто-то из Дайсаровых первым замахивается. Я не думаю, просто реагирую. Быстро, чётко, как учили. Удар короткий, резкий и человек падает. Вижу, что это несостоявшийся жених валятся у ног.
— Уведите его! — вопит кто-то. — Вызовите полицию!
Замечаю, как один из мужчин семьи Дайсарова бежит ко мне. В руке у него нож. Он бежит слишком быстро, я успеваю отпихнуть Ранию и перехватить его за руку. Мы падаем вместе, боремся, и я чувствую, как сталь царапает кожу на боку. Обжигающая боль, но я не сдаюсь. Переворачиваю, бью головой нападавшего об пол. Он стихает.
Руки в крови. Люди вокруг в панике. Визг женщин, кто-то кричит «убийца», кто-то кидается за телефоном, кто-то снимает. А я стою, держу Ранию за руку. Она вся в слезах, но лицо упрямое, как у матери. Она уже не дрожит.
— Пошли, — говорю, тихо, и она кивает.
Мы бежим сквозь гостей. Мы вырываемся на улицу. Машины. Сигналы. Люди сбегаются. Кто-то кричит, что вызовет полицию. Кто-то уже снимает на телефон. Меня это больше не волнует. Я бросаю взгляд назад, на двери, в которых уже появляются мужчины с перекошенными лицами.
— Эмир! — доносится чей-то голос. — Ты перешёл черту!
На бегу достаю ключи от машины, открываю и сажаю Ранию. Сердце колотится в груди, руки в крови — своей и чужой. Я чувствую, как сзади бегут, кричат, но двери уже захлопнуты, двигатель ревёт, машина срывается с места, оставляя после себя пыль.
Мы едем некоторое время молча, все еще не веря, что сбежали. Что вырвались. Что оставили за спиной не просто зал, наполненный родней, а целый мир, выстроенный из страха, власти и чужих решений. В груди гудит адреналин, в ушах стучит кровь. Словно только что выдернули гранату, и теперь мы в тишине, в пустоте, между взрывом и эхом.
Город остается позади, дороги пустеют. Виднеются горы на горизонте. Я сбавляю скорость. Руль держу крепко, руки еще не отошли от драки. Спина горит от напряжения. Бок ноет. В груди то же. Как будто всё разом.
Я краем глаза смотрю на неё. Рания сидит, вытянувшись, будто стержень в ней выпрямился, но кулаки белые. Губы поджаты. Плечи дрожат еле заметно. И только слёзы, одна за другой катятся по щекам, тихо, без всхлипов. Это не страх. Не паника. Это сброшенная тяжесть. Это боль, застывшая под кожей, наконец нашедшая выход. Она жива. Со мной. И, чёрт побери, это всё, что сейчас имеет смысл.
— Ты вовремя, — шепчет.
Я глотаю ком в горле. Не могу сразу ответить. Просто тянусь, не отрывая взгляда от дороги, и беру её ладонь. Её пальцы ледяные, но не отдёргивает руку. Она позволяет. Сжимает в ответ.