Эмир по-прежнему молчит. Его рука не отпускает мою, большим пальцем он медленно поглаживает тыльную сторону ладони. У него привычка так делать, когда что-то обдумывает. Или когда злится. Сейчас и то, и другое.
Асхад затягивается снова. Прикрывает глаза, выглядит уставшим, словно сражался с врагами, победил, но силы на исходе. А тут еще мы, со своими проблемами, которые тоже нужно как-то решить.
— Знаешь, во что ты влез? — наконец, произносит он, глядя в сторону, будто боится услышать ответ. — Нет, не знаешь. Или знаешь, но уже всё равно.
Эмир упрямо поджимает губы, задирает подбородок и с вызовом смотрит на Асхада. Асхад не отвечает, лишь медленно поворачивает голову в стороны, будто разминает ее, словно она у него затекла. Потом гасит сигарету в блюдце, оставляя на дне черное пятно золы.
— Вам нужно съехать отсюда, — спокойно говорит он. — Дед, скорее всего, пришлёт людей на рассвете. Пока единственное место, где он не станет тебя искать, — у Эрлана.
— Чего?! — голос Эмира взрывается в тишине, как выстрел.
Я инстинктивно вздрагиваю, сжимаюсь, будто удар мог быть направлен и в меня. Он тут же поворачивается, бросает на меня виноватую улыбку, сдержанную, почти извиняющуюся. Потом снова обращается к другу:
— Я не поеду к нему. Даже не предлагай.
— У тебя есть варианты? — Асхад устало усмехается, как человек, который за ночь передумал всё, и ни один из вариантов не кажется приятным. Эмир молчит. В комнате на секунду повисает тишина, плотная и тревожная.
— Мне нужно пару дней, — продолжает Асхад. — Подготовлю вам документы и деньги. Через горы в Турцию. Дальше видно будет.
Он говорит спокойно, деловито, как будто обсуждает логистику груза, а не судьбу двух беглецов. Меня берет оторопь. Холодом разливается по телу осознание: это не приключение, не романтический бунт — это бегство. Настоящее. Со всеми вытекающими. С потерей дома, привычной жизни, фамилии, страны. И, может быть, будущего.
Я смотрю на Асхада, потом на Эмира. И впервые за всё время чувствую, как нарастает паника. Не готова бросить всё вот так. Не готова жить чужим именем. Не готова забыть о своей учебе, о профессии, к которой шла через бессонные ночи и слёзы. Не готова прятаться, как преступница, только потому, что мы полюбили друг друга не по чьему-то плану. Мой голос срывается почти шёпотом:
— А что, если я не смогу?
Эмир поворачивается ко мне, его взгляд полон тревоги, но он не перебивает.
— А что, если я просто… не смогу жить так?
Я почти не слышу своего голоса. Глотаю комок в горле, пытаюсь удержать ровное дыхание.
— Я столько прошла, чтобы дойти до этой точки… — я улыбаюсь горько, беззвучно, — …и теперь должна всё перечеркнуть?
Асхад отводит взгляд, будто я задала слишком личный вопрос, хоть и не ему. Эмир подается ко мне ближе. Его рука обнимает меня крепче, и он говорит тихо, почти на ухо:
— Не надо сейчас решать навсегда. Просто выбери быть со мной сегодня. Остальное потом.
Я киваю. Потому что сейчас — это всё, что у меня есть. И он — всё, что у меня есть. Но внутри разламывается что-то важное. И страх всё равно не уходит.
— Сейчас ясно одно — оставаться в родном городе опасно. Впрочем, и в столице вас быстро найдут. Поэтому единственный вариант уехать за границу. Там затеряетесь. Заляжете на дно.
Асхад выпрямляется, бросает взгляд в окно. Я тоже смотрю и пытаюсь понять, что мне делать, какой правильный выбор сделать. И чем жертвовать. Сердце рвется в одну сторону, разум шепчет о другой стороне. Обе для меня важны. Но я молчу.
— Утром сядете в мою машину. Поедете к Эрлану. От него к границе. Я там буду ждать.
Никто ничего не отвечает. Всё сказано. Решение принято, хотя никому из нас оно не нравится. Но иначе никак.
18 глава. Последний выстрел
В горах вечером прохладно. Я бы сказал, что холодно, но всё же есть что-то невероятное в том, чтобы сидеть на веранде, дышать чистым воздухом и пытаться в сумерках рассмотреть вершины. Здесь тишина звучит громче слов. Ветер несёт не просто свежесть, а какое-то странное спокойствие. Как будто само место шепчет: «Остановись. Подумай. Живи».
Жизнь здесь течёт иначе. В городе всё быстро — мысли, шаги, решения. Там ты всё время гонишься: за деньгами, за успехом, за признанием. А тут ты просто есть. Никто не толкает в спину, не требует быть кем-то. Только ты, небо и горы.
Иногда мне кажется, что здесь я мог бы начать всё заново. Просто забыть, кем был. Не быть ни внуком, ни вором, ни беглецом. Просто человеком. Мужем. Может, когда-нибудь отцом.
И всё же я знаю — это затишье обманчиво. Оно не вечно. Но в эту минуту, пока холод щиплет кожу, а где-то вдалеке бродят облака, я позволяю себе поверить, что мы вырвались не зря. Что, возможно, именно здесь и начинается жизнь, о которой я всегда мечтал. Спокойная, тихая, настоящая.
Поправляю воротник куртки, замечаю брата, который направляется ко мне, что-то неся в руках. Когда Эрлан поднимается по ступенькам, вижу, что у него две термокружки. Вопросительно приподнимаю брови, гадая, что он мне налил. Кофе я могу и растворимый выпить в домике, а если захочется сваренный, дойду до основного дома на кухню.
Он давно тут. Сослан в горы, оторван от семьи, от всех, кто привык жить под одной крышей и по негласным правилам. Казалось бы изгнанник. Но он не выглядит несчастным. Наоборот, здесь, в тишине, где воздух звенит от чистоты, его неконтролируемый темперамент будто нашёл источник, куда можно сливать бушующую тьму. Он стал… целостным. Суровым, грубоватым, но собранным. Как вулкан, который не извергается, а греет землю под собой.
— Тебе это нужно, — брат протягивает одну кружку мне, беру её, сам садится на свободный стул рядом, закидывая одну ногу на перила и отпивает что-то из своей кружки. Я принюхиваюсь и усмехаюсь. Пахнет какими-то настойками и кофе. Это точно в магазинах не продают, что-то свойское.
— Алкоголь? — интересуюсь, делая глоток. Тепло моментально растекается по всему телу, расслабляя натянутые нервы и согревая.
Эрлан усмехается, прищуривается, что-то разглядывая впереди, будто ищет в сумерках ответ на вопрос, о котором молчит. Спокойный. Уравновешенный. Как будто не он когда-то швырял стулья и разносил стены одним только взглядом. Он отпивает из своей кружки, не спеша, с какой-то горькой мудростью, будто это не просто напиток, а часть ритуала, которого я ещё не понимаю.
Я тоже делаю глоток. Горячо. Пряно. Вкусно. Обжигает язык, но как-то правильно, будто возвращает к жизни. Греет не только тело, но голову тоже. Как глоток спокойствия среди всего этого хаоса. И, правда, то, что нужно.
— Никогда не думал вернуться домой? — тихо интересуюсь.
— Мой дом тут. Сначала я этого не понимал, а потом все сложилось. Меня совершенно не тянет в семью, но при этом я знаю, что если обращусь за помощью, мне не откажут. Однако жить по установленным годами правилам, соблюдать рамки не по мне. Так было раньше, так и сейчас. Здесь, — Эрлан неопределенно обводит кружкой пространство перед домиками. — Здесь я устанавливаю правила. И дедушка об этом знает.
Я слушаю его, почти не дыша. Слова простые, сказаны тихо, но в них вес. В них человек, который разобрался в себе. И, может, даже нашёл свою свободу. Он не бунтует уже, не кричит, не доказывает кулаками, что достоин уважения. Просто живёт, как хочет. Вне контроля, вне традиций, вне давления.
Смотрю на него и думаю: а я смогу так? Смогу жить, не оглядываясь на семью, на дедовский гнев, на весь этот груз, который с детства висит на нас, как броня? Я вроде бежал, но не чувствую, что свободен. А Эрлан — да. Его глаза спокойны. Он не ломает стены. Он научился жить в тишине.
— Думаешь, у меня получится? — спрашиваю тихо, почти шепотом, но знаю, он поймёт, о чём я.
Эрлан поворачивает ко мне голову, прищуривается, как будто вглядывается в суть, а не в лицо. На губах у него скользит знакомая полуулыбка — чуть насмешливая, чуть грустная.