— Нет, — отвечает он просто.
— Что? — не скрываю удивления.
— Ты не для такой жизни. Ты привык держать в руках процесс, управлять, рисковать. В найме ты зачахнешь, в тишине — закиснешь. Ты не сможешь быть «обычным», Эмир. Разве она стоит того, чтобы ломать себя?
Я не спорю. Просто киваю. Потому что знаю — да, стоит. Рания стоит всего. Даже меня другого.
Эрлан некоторое время молчит, будто оценивает мой ответ. Потом качает головой и усмехается, но уже без насмешки.
— Знаешь, Эмир, я бы мог сказать, что ты сошел с ума. Мог бы напомнить тебе, сколько ты всего построил, сколько вложил в свою карьеру, какие у тебя были перспективы. Мог бы. Но не буду. Потому что впервые за долгое время ты выглядишь живым. Не выжатым. Не загнанным. Не чужим себе.
Я молча слушаю, чувствуя, как его слова больно попадают в цель. Живым. Да. И в то же время сломленным. Потому что я впервые поставил на карту всё. Всё, что создавал, всё, что было частью меня.
— Только ты подумай, — продолжает он. — Если выбрал, иди до конца. Не ной потом. Не жалей. Не корчи из себя жертву. Потому что, если рухнешь, Рания рухнет вместе с тобой. А она, как я понял, в тебя верит. Глупо, слепо, но верит.
Я сжимаю кружку крепче, отвожу взгляд в темноту, туда, где мерцают далекие огоньки деревни. А потом выдыхаю:
— Я не собираюсь падать.
— Время покажет, — хмыкает Эрлан. — Тебе стоит пойти поспать. Завтра рано утром выезжать, — брат встает, потягивается.
Я смотрю на него и не верю, что это тот самый Эрлан, от имени которого тряслись стены в доме и классы в школе. Буйный, неудержимый, со взрывным характером и вечным вызовом в глазах. Сколько раз деда вызывали к директору, я уже и не сосчитаю. И каждый раз дед возвращался домой молча, но глаза у него были такими, словно он вот-вот вспылит.
Последней каплей стало то, что Эрлан бросил университет в столице. Он просто встал однажды на семейном ужине и сказал, что ему скучно изучать финансы. Что он лучше будет бить грушу и проводить вечера в приятной компании девушек, чем слушать лекции о банковских системах. Конечно, дед этого стерпеть не смог. Закрыл все брату карты, вызвал его в родной город после провальной сессии и фактически сослал в горы на старую, заброшенную ферму, которая некогда принадлежала нашей семье.
Посыл был прост: «Хочешь самостоятельности — докажи, что достоин. Построй свою жизнь сам». Нам, остальным, строго-настрого запретили с ним общаться. Ни звонков, ни сообщений, ни намёков на сочувствие. Нарушишь — последуешь за ним.
И вот он сидит рядом — спокойный, уверенный, сдержанный. Ни следа от прежней дерзости. Только внутренняя сила, которая больше не рвётся наружу, а служит ему. Он научился управлять ею, направлять туда, где это действительно нужно. Ферму, на которую его сослали почти в изгнание, он превратил в круглосуточную туристическую базу. Походы, конные прогулки, джип-туры, баня, кухня, уютные домики — здесь есть всё. И, судя по тому, что ни один домик не пустует, дела идут в гору.
Некоторое время после ухода брата сижу на веранде, потом медленно поднимаюсь и возвращаюсь в дом. На цыпочках прохожу по гостиной, раздеваюсь, стараясь не шуметь, и тихо захожу в спальню. Присаживаюсь на край кровати и смотрю на Ранию в полумраке. Она спит крепко, даже не шелохнулась, когда я лег рядом.
Моя девочка. Мое сердце. Всё, что у меня есть.
Я не понимаю, как можно просто взять и отказаться от любимого человека — по приказу, из страха, ради спокойствия. Это всё равно, что отрезать от себя кусок души. Если выбирать между жизнью без неё и смертью… Честно? Я бы выбрал смерть.
— Эмир… — сквозь дрему слышу её голос. Тихий, почти ласковый шёпот. Резко открываю глаза и в тусклом свете ночника вижу лицо Рании, склонённое надо мной, с сонной, тёплой улыбкой. — Нас уже ждёт твой брат.
Киваю, потягиваюсь, сажусь, а потом тяну её к себе, чтобы поцеловать. Мне вдруг остро захотелось ощутить вкус её губ на случай, если впереди нас ждёт только бег и неопределённость. Рания откликается, приникает ближе. Её губы пахнут кофе и чем-то сладким, может, кремовым круассаном.
Я бы с удовольствием ею сейчас позавтракал в разных вариациях и с продолжением, но времени, увы, в обрез. Улыбаюсь, прижимаю к себе, целую в лоб и нехотя встаю с кровати.
Утро прохладное. Я собираю рюкзаки молча, мысленно перебирая список всего необходимого. Рания не задаёт лишних вопросов, она будто чувствует, что каждое слово сейчас может стать последним спокойным. Всё происходит быстро, сдержанно, почти буднично, и от этого становится тревожнее.
— Возьмёте мою машину, — говорит Эрлан, подходя ко мне с ключами в руке. — Асхадова давно на примете. Если поедете на ней, могут перехватить.
Я киваю. Без лишних слов. Он продолжает:
— До границы примерно три часа. Там он будет ждать вас. Вас пересадят, а дальше уже по ситуации.
Мы выходим из домика. У машины Эрлан на мгновение замирает, будто собирается что-то сказать, но потом просто смотрит на меня пристально, будто запоминая.
— Береги себя, брат, — говорит тихо. И неожиданно для нас обоих обнимает. Сдержанно, крепко, по-мужски. Его ладонь стучит по моей спине, но в этом жесте то, чего я не видел в нём раньше. Тепло. Забота. И, возможно, прощание. Он отступает, будто боится, что если задержится ещё секунду, даст волю чувствам.
Затем подходит к Рании. Та чуть растерянно смотрит на него, не зная, чего ждать. Эрлан внимательно, по-взрослому смотрит ей в глаза, будто оценивая, доверять ли ей то, что для меня целый мир.
— Береги его, — произносит негромко. Подходит ближе, обнимает её аккуратно, как сестру, как человека, которому доверяют важное. И целует в лоб. Рания замирает, потом слабо улыбается и кивает.
Мы садимся в машину. Я завожу двигатель, смотрю в зеркало заднего вида. Эрлан стоит на дороге, не двигаясь. И впервые я понимаю, что за последние дни именно этот человек стал для нас тихим тылом, который не просит ни благодарности, ни объяснений. Просто действует. Я отпускаю тормоз и вывожу машину на дорогу. Впереди три часа пути и новая жизнь.
Рания дремлет, уткнувшись щекой в подголовник, укутанная в мой тёплый худи. Я одним глазом посматриваю на неё, другим на дорогу. В горах всё иначе. Даже утренний свет кажется колючим, воздух тревожным. Мы уже больше двух часов в пути, но вместо облегчения я чувствую, как тревога постепенно подбирается к горлу. Как будто небо над нами стало тяжелее.
Машин позади нет. Никто не прижимается к нам, не следит в упор. Всё вроде бы спокойно, но… слишком спокойно. И я знаю: это затишье не покой, а подготовка к буре.
На одном из поворотов я резко жму на тормоз. Рания вскидывает голову, не сразу понимая, что происходит, а я, сжав челюсть, смотрю вперёд. Дорога перегорожена тремя машинами. Чёрные, тонированные, пустые на первый взгляд, но я уже вижу тени за лобовыми стёклами. Сразу понимаю, нас просчитали. Догадались, куда мы поедем. Это могли быть и наши, и их. Без разницы. Всё, что им нужно, это забрать Ранию.
Поворачиваюсь к Рании. Она уже смотрит вперёд и всё понимает. В её глазах страх, но ни одной слезы. Только стиснутые губы и подбородок, упрямо поднятый вверх. Она не планирует сдаваться. Я чувствую, как её пальцы крепко сжали мою руку, переводит на меня решительный взгляд.
Я быстро оцениваю обстановку. Назад смысла нет, нас сомнут в два счёта. Впереди перекрытая дорога. Справа обрыв. Высокий, но, возможно, не смертельный. Может, есть шанс проскользнуть по склону и добраться до тропы. Может…
— Выходим, — тихо говорю, глуша двигатель.
Мы открываем двери одновременно. Рания подходит ко мне вплотную и, не отпуская ладонь, разворачивается лицом к людям, уже выходящим из машин. Те тоже нас видят — и её решимость, и мой выбор. С каждой секундой пространство между нами и ими наполняется напряжением, таким густым, что его можно резать ножом. Но я чувствую, никто к нам не будет снисходителен, к нашим чувствам.