Иногда он подходил.
— Чего делаешь?
— Венок плету.
— Опять? У тебя криво получается.
— Научи.
Он учил. Терпеливо, молча, поправлял мои пальцы.
У него были тёплые руки.
Я запомнила это, потому что дома никто не касался меня так — осторожно, бережно. Дома касания были другими. Резкими. Болезненными.
Я никогда не рассказывала ему об этом.
Как я могла? Сказать мальчику, который научил меня плести венки из одуванчиков: «Знаешь, папа меня бьёт»?
Я не могла.
Я хотела, чтобы он думал, что у меня всё хорошо.
Я хотела, чтобы хоть кто-то думал, что я нормальная.
Когда мне было десять, а ему пятнадцать, он сказал то, что я запомнила на всю жизнь.
Мы сидели во дворе. Взрослые пили чай на веранде, воздух пах дымом и жареным мясом. Я собирала одуванчики в букет — глупое занятие, они всё равно завянут через час.
— Алина, — сказал он вдруг.
— М?
— Ты выйдешь за меня замуж, когда вырастешь.
Я замерла.
Одуванчик выпал из рук.
— Что?
— Выйдешь за меня. Когда вырастешь.
Он сказал это спокойно. Не как вопрос. Не как предложение. Как констатацию факта. Как будто это уже решено, просто я ещё маленькая и не понимаю.
Я смотрела на него. На его серьёзное лицо. На тёмные глаза, в которых не было ни тени улыбки.
— Зачем? — спросила я.
Он подумал.
— Чтобы забрать тебя отсюда, — сказал он.
Я не поняла тогда, что он имел в виду.
Я думала, он говорит про моих родителей. Про то, что я ещё ребёнок. Про то, что когда я вырасту, я уеду из дома, и мы будем вместе.
Я не знала, что он видел.
Не знала, что он замечал мои синяки, мои водолазки летом, моё молчание.
Не знала, что он ждал, когда я скажу сама.
Я просто сидела и смотрела на него.
— Хорошо, — сказала я.
Он кивнул.
И мы продолжили плести венки.
После того дня я ждала.
Каждый раз, когда мы виделись, я думала: он помнит? Он не передумал? Он правда придёт за мной?
Он не заговаривал об этом больше.
Но я видела, как он смотрит на моего отца. Спокойно. Долго. Без улыбки.
Я не знала, что он уже тогда всё решил.
А теперь он здесь.
Не тот мальчик, который учил меня плести венки. Не тот юноша, который обещал забрать меня из этого дома.
Это другой человек.
Он смотрит на меня с ненавистью. Он касается меня, чтобы сделать больно. Он говорит со мной как с вещью, которую выиграл в карты.
Он не помнит одуванчики.
Или помнит — и ненавидит меня за них ещё сильнее.
Я не знаю.
Я знаю только, что между нами — пять лет тюрьмы, смерть его отца и моя ложь, из-за которой всё это случилось.
Он не простит.
Он не скажет: «У тебя уши краснеют, ты врёшь».
Он не заберёт меня отсюда.
Он сам — и есть то место, откуда нельзя сбежать.
***
— Ты опять не спишь.
Я открываю глаза.
Эмир стоит в дверях. Свет из коридора падает на его лицо, делает его ещё жестче, ещё холоднее.
— Который час? — спрашиваю я.
— Явно не твой.
Он входит. Садится в кресло у стены. Смотрит на меня.
— О чём думала?
— Ни о чём.
— Врёшь.
Я молчу.
— У тебя уши краснеют, — говорит он.
У меня обрывается сердце.
Я смотрю на него. В его глазах — ничего. Он сказал это механически, как констатацию факта. Не воспоминание. Не намёк. Просто наблюдение.
— Я заметил, — говорит он. — Ещё тогда. Когда ты была мелкой и врала про свои синяки.
Я замираю.
— Ты знал.
— Я видел. Ты думала, я слепой?
— Почему ты ничего не сказал?
— Ты не хотела говорить. Я ждал, когда скажешь сама.
— Я не могла.
Он смотрит на меня.
— Ты так и не сказала.
— Нет.
— А сейчас скажешь?
— Нет.
Он кивает. Как будто другого ответа и не ждал.
— Мне всё равно, — говорит он. — Было — не было. Бил — не бил. Меня не волнует твоё прошлое. Меня волнует только то, что ты сделала мне.
— Я знаю.
— Ты заплатишь за это.
— Я знаю.
Он встаёт.
— Спи. Завтра будет долгий день.
— Какой?
Он не отвечает.
Выходит.
Дверь закрывается.
Я смотрю в белый потолок.
Ни одной трещины.
Только пустота.
Глава 4
Утро тянется бесконечно.
Я просыпаюсь от тишины. Не от звука — от его отсутствия. В этом доме всегда тихо, но сегодня тишина другая. Густая. Липкая. Она заполняет комнату, оседает на стенах, на потолке, на моей коже.
Я лежу неподвижно и смотрю в белый потолок. Глаза сухие, хотя я не спала. Или спала — я перестала понимать разницу между сном и явью. Веки тяжёлые, но внутри что-то не даёт провалиться. Сторож. Наблюдатель. Тот, кто ждёт.