В комнате нет окон. Только вентиляционная решётка под потолком, из которой всегда дует холодом. Я не знаю, день сейчас или ночь. Часов нет. Телефона нет. Только я и белые стены.
Я встаю.
Холодный пол под босыми ногами. Ламинат — дорогой, гладкий, но от него веет холодом, как от всего в этом доме. Каждый шаг отдаётся в пятках. Я иду в ванную, умываюсь. Вода ледяная — я специально не включаю тёплую. Холод будит. Холод напоминает, что я ещё жива.
Смотрю на себя в зеркало.
Синяк на скуле пожелтел по краям, в середине остался лиловым. Через пару дней станет зелёным, потом жёлтым, потом исчезнет. Тело забывает боль. Тело заживает. Только внутри остаётся.
Волосы тусклые, висят сосульками. Я давно их не мыла — боюсь выходить из комнаты, когда он может вернуться. Боюсь, что застанет врасплох. Под глазами тени — почти такие же синие, как синяк.
Я отворачиваюсь от зеркала.
На кухне я включаю плиту. Газ зажигается с тихим хлопком, синее пламя лижет дно сковороды. Ставлю сковороду. Достаю яйца из холодильника — их осталось четыре. Молоко кончилось позавчера. Хлеб засох, но для гренок сойдёт.
Я режу помидор. Нож входит в мякоть, сок течёт по разделочной доске. Красный. Густой. Я смотрю на него и думаю о крови.
Надо перестать думать о крови.
Яичница шипит на сковороде. Запах жареного масла заполняет кухню. Я стою у плиты, переворачиваю лопаткой, слежу, чтобы желтки не растеклись. Это единственное, что я могу контролировать. Яйца. Огонь. Сковороду. Если сосредоточиться на этом, можно не думать о том, где он, когда вернётся, вернётся ли вообще.
Щелчок замка.
Я замираю.
Звук такой громкий в этой тишине, что кажется, его слышно во всём доме. Рука с лопаткой застывает в воздухе. Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом начинает колотиться где-то в горле — часто, мелко, как птица в клетке.
Эмир.
Он вернулся.
Я выключаю плиту. Вытираю руки о джинсы. Иду в прихожую.
Но шаги не его.
Я понимаю это через секунду. Слишком лёгкие. Слишком быстрые. Цокот каблуков по мрамору — резкий, отрывистый, как выстрелы.
Я останавливаюсь в проёме между кухней и прихожей.
Она уже в прихожей. Стоит спиной ко мне, закрывает дверь. Я вижу сначала её спину — идеально прямую, обтянутую бежевым плащом. Ткань дорогая, мягкая, переливается на свету. Потом она поворачивается.
И я вижу её лицо.
Красивая.
Это первое, что приходит в голову. Настолько красивая, что это почти физически ощутимо — как удар под дых. Тёмные волосы уложены крупными волнами, падают на плечи, блестят даже в приглушённом свете прихожей. Лицо — гладкое, ухоженное, с идеальным макияжем. Тональный крем лежит ровно, без единой поры. Глаза большие, тёмные, с длинными ресницами. Губы — яркие, вишнёвые, чуть припухшие, будто только что целовалась.
Она снимает перчатки. Медленно, по одному пальцу. Тянет за кончик, стягивает кожу, обнажает длинные пальцы с идеальным маникюром. Красный лак. Такой же, как губы.
Плащ под ними — платье цвета слоновой кости. Шёлк. Он облегает фигуру так, будто сшит на неё, будто она в нём родилась. На шее — тонкая золотая цепочка с маленьким кулоном. Бриллиант? Я не разбираюсь. Он просто вспыхивает, когда на него падает свет.
Туфли-лодочки на высоких каблуках — бежевые, с острыми носами. Она стоит в них уверенно, хотя каблуки сантиметров двенадцать. Привыкла.
Она поднимает глаза.
Мы смотрим друг на друга.
Её взгляд скользит по мне. Сверху вниз. Медленно. Оценивающе. Я чувствую каждую точку этого взгляда на своей коже, как прикосновение.
Моя футболка. Старая, выцветшая, с пятном от кофе на груди. Я носила её ещё дома, у Руслана. Она уже тогда была старой. Сейчас она просто тряпка.
Мои джинсы. Потёртые на коленях, чуть коротковатые. Я спала в них первые две ночи, боялась раздеться. Теперь они мятые, с заломами на поясе.
Мои ноги. Босые. Грязные — я ходила по квартире без носков, пол холодный, но мне всё равно. Пальцы с облупившимся лаком. Я красила ногти месяц назад, дома, в своей комнате, тайком от Руслана.
Мой синяк на скуле. Жёлто-лиловый, расплывшийся, уродливый. Она задерживается на нём взглядом дольше всего.
Её губы чуть кривятся. Брезгливость. Превосходство. И что-то ещё — может быть, любопытство? Я не могу понять.
— Ты кто?
Голос низкий, с хрипотцой. Голос женщины, которая привыкла, что ей отвечают. Быстро. И правильно.
— Алина, — говорю я.
Голос мой звучит тихо. Слишком тихо. Я откашливаюсь.
— Алина кто?
Я молчу.
Она ждёт. Секунду. Две. Три. Четыре. Я не отвечаю.
Уголок её губ приподнимается. Не улыбка. Усмешка. Она уже всё про меня поняла. Никто. Пустое место. Временная.