— Скажи, — шепчет отец сзади.
— Скажи правду, — говорит судья.
— Скажи, что я сделал, — говорит Эмир.
Но губы его не двигаются. Это я слышу его голос у себя в голове.
— Скажи.
— Скажи.
— Скажи.
Я открываю рот.
—
Я просыпаюсь от того, что не могу дышать.
Сердце колотится где-то в горле. Грудную клетку сдавило, как обручем. Я хватаю ртом воздух, но он не идёт, не идёт, не идёт.
Темнота.
Я не понимаю, где я. Не помню, как сюда попала. В ушах ещё звучит тот голос — его голос — «скажи, скажи, скажи».
Потом память возвращается.
Комната. Белые стены. Нет окон. Вентиляционная решётка под потолком.
Я здесь. В его доме. В плену.
Я делаю вдох. Ещё один. Ещё.
Сердце замедляется.
Я жива. Это был сон. Просто сон.
Я сажусь на кровати.
И вижу его.
Эмир сидит в кресле у стены.
Я не слышала, как он вошёл. Не слышала шагов. Он просто сидит — тёмный силуэт на фоне белой стены. Нога закинута на ногу. В руке — стакан с виски. Лёд тихо звякает, когда он подносит стакан к губам.
Он смотрит на меня.
В темноте я не вижу его глаз. Только блеск зрачков. Только очертания лица. Но я знаю этот взгляд. Я только что видела его во сне.
Ненависть.
Чистая. Концентрированная. Как кислота.
Он смотрит, как я прихожу в себя. Как дыхание восстанавливается. Как руки перестают дрожать.
Он молчит.
Виски плещется в стакане. Лёд звякает.
Я молчу.
Мы сидим в темноте и смотрим друг на друга.
Секунды. Минуты. Я не знаю.
— Ты кричала во сне, — говорит он наконец.
Голос низкий. Хриплый от виски. Или от чего-то ещё.
Я молчу.
— Что тебе снилось?
Я смотрю на него.
— Суд, — говорю я.
Он замирает. Рука со стаканом останавливается на полпути к губам.
— Суд, — повторяет он.
— Да.
— Там был я?
— Да.
— И что я делал?
— Смотрел.
Он усмехается. Коротко. Без веселья.
— Я всегда смотрю.
Он допивает виски. Ставит стакан на пол, рядом с креслом.
Глава 7
Сначала приходит запах.
Старый, затхлый, с привкусом пыли и казённой бумаги. Таким пахнет только в зданиях судов — я запомнила этот запах на всю жизнь, хотя была там всего один раз.
Потом звук.
Гул голосов. Приглушённый, как сквозь вату. Кто-то шепчется сзади. Кто-то кашляет. Кто-то перелистывает бумаги — шуршание сухое, нервное.
Я открываю глаза.
Зал суда.
Маленький, душный, с высокими окнами, в которые бьёт холодный свет. Скамьи для публики позади меня — они заполнены людьми, но я не вижу лиц. Только размытые пятна. Только тени.
Я стою на свидетельской трибуне.
Деревянный барьер передо мной. На нём царапины — сотни, тысячи. Кто-то чертил ручкой, кто-то скрёб ногтями. Мои пальцы сжимают этот барьер так, что костяшки белеют.
На мне дурацкое платье. Бордовое, блестящее, чужое. То самое, в котором Руслан вёз меня в «Версаль». Оно мне мало, жмёт под мышками, врезается в талию. Юбка слишком короткая, коленки торчат, и я всё время дёргаю подол вниз, пытаясь прикрыться.
— Повторите, свидетель.
Голос судьи. Женщина в мантии, с очками на носу. Она смотрит на меня устало, будто я сотый свидетель за сегодня.
Я открываю рот.
— Я… он…
Слова не идут. Вязнут в горле, как комки ваты.
— Повторите, — говорит судья. — Что сделал с вами подсудимый?
Я смотрю туда, куда она показывает.
Клетка.
Металлическая, серая, со стеклом до половины. За стеклом — люди. Адвокаты. Конвоиры. И он.
Эмир.
Он стоит. Не сидит, как другие. Стоит, вцепившись руками в решётку. Пальцы белые от напряжения. Костяшки побелели так же, как мои на барьере.
Он смотрит на меня.
Это не просто взгляд. Это давление. Это тяжесть, которая наваливается на грудь, на плечи, на позвоночник. Я физически чувствую, как под этим взглядом прогибаюсь, как колени начинают дрожать.
В его глазах — ненависть.
Не злость. Не гнев. Ненависть. Чистая, концентрированная, как кислота. Она прожигает расстояние между нами, прожигает стекло, прожигает меня насквозь.
— Что он сделал? — повторяет судья.
Я смотрю на Эмира.
Он не отводит взгляда.
Я хочу сказать правду. Хочу сказать: «Ничего. Он ничего не делал. Я всё придумала».
Но рот не открывается.
Я слышу позади себя шёпот. Кто-то шепчет моё имя. Мама? Нет, мамы там нет. Отец?
Я оборачиваюсь.
В первом ряду сидит отец.
Он жив. Он смотрит на меня. В его глазах — знакомое выражение. То, которое я знаю с детства. Предупреждение. Угроза. «Сделай, как я сказал».