— Алина.
Голос отца тихий, но я слышу его сквозь весь шум.
— Скажи им.
Я снова смотрю на Эмира.
Он всё так же стоит, вцепившись в решётку. Его глаза — чёрные дыры. В них нет ничего, кроме ненависти.
— Я… — начинаю я.
Пальцы сжимают подол платья. Ткань мнётся, тянется. Я комкаю её, кручу, дёргаю. Хочется провалиться сквозь землю. Хочется исчезнуть. Хочется бежать.
— Скажи, — шепчет отец сзади.
— Скажи правду, — говорит судья.
— Скажи, что я сделал, — говорит Эмир.
Но губы его не двигаются. Это я слышу его голос у себя в голове.
— Скажи.
— Скажи.
— Скажи.
Я открываю рот.
***
Я просыпаюсь от того, что не могу дышать.
Сердце колотится где-то в горле. Грудную клетку сдавило, как обручем. Я хватаю ртом воздух, но он не идёт, не идёт, не идёт.
Темнота.
Я не понимаю, где я. Не помню, как сюда попала. В ушах ещё звучит тот голос — его голос — «скажи, скажи, скажи».
Потом память возвращается.
Комната. Белые стены. Нет окон. Вентиляционная решётка под потолком.
Я здесь. В его доме. В плену.
Я делаю вдох. Ещё один. Ещё.
Сердце замедляется.
Я жива. Это был сон. Просто сон.
Я сажусь на кровати.
И вижу его.
Эмир сидит в кресле у стены.
Я не слышала, как он вошёл. Не слышала шагов. Он просто сидит — тёмный силуэт на фоне белой стены. Нога закинута на ногу. В руке — стакан с виски. Лёд тихо звякает, когда он подносит стакан к губам.
Он смотрит на меня.
В темноте я не вижу его глаз. Только блеск зрачков. Только очертания лица. Но я знаю этот взгляд. Я только что видела его во сне.
Ненависть.
Чистая. Концентрированная. Как кислота.
Он смотрит, как я прихожу в себя. Как дыхание восстанавливается. Как руки перестают дрожать.
Он молчит.
Виски плещется в стакане. Лёд звякает.
Я молчу.
Мы сидим в темноте и смотрим друг на друга.
Секунды. Минуты. Я не знаю.
— Ты кричала во сне, — говорит он наконец.
Голос низкий. Хриплый от виски. Или от чего-то ещё.
Я молчу.
— Что тебе снилось?
Я смотрю на него.
— Суд, — говорю я. — Там был суд.
Он замирает. Рука со стаканом останавливается на полпути к губам.
— Суд, — повторяет он.
— Да.
— Там был я?
— Да.
— И что я делал?
— Смотрел.
Он усмехается. Коротко. Без веселья.
— Я всегда смотрю.
Он допивает виски. Медленно, глоток за глотком. Я вижу, как движется кадык, как напрягаются мышцы шеи. Потом он опускает руку и ставит стакан на пол, рядом с креслом.
Звук — тихий, но в этой тишине он отдаётся гулко. Стекло касается пола, льдинки звякают о стенки.
Он не отводит от меня взгляда.
Я не отвожу от него.
В комнате темно. Только слабый свет из коридора пробивается под дверью, рисует тонкую полоску на полу. В этом свете его лицо кажется вырезанным из камня. Тени прячут глаза, делают их чёрными провалами.
— Расскажи, — говорит он.
Голос тихий. Спокойный. От этого спокойствия мурашки бегут по коже.
— Что?
— Что ты говорила в суде.
Я молчу.
— Я хочу услышать, — продолжает он. — Опять. Что ты сказала им про меня.
— Зачем?
— Пять лет я думал об этом. Каждую ночь. Каждую минуту. Я перебирал твои слова, твой голос, твоё лицо. А теперь я хочу услышать это снова. Без свидетелей, без решетки, которая спасет тебя от меня.
Он встаёт.
Медленно. Плавно. Как хищник, который решил, что пора.
Я вжимаюсь в кровать. Спина упирается в стену. Бежать некуда. Дверь за ним.
Он подходит. Садится на край кровати. Матрас прогибается под его весом. Мы рядом. Слишком рядом.
— Говори, — тихо говорит он.
— Я не помню.
Он берёт меня за подбородок. Пальцы холодные, жёсткие. Сжимают так, что челюсть начинает ныть.
— Врёшь.
— Нет…
— У тебя уши краснеют. Всегда краснели, когда ты врала. Ещё с детства.
Я смотрю на него. Вблизи его глаза не чёрные. Тёмно-карие, почти чёрные. Но сейчас в них нет света. Пустота.
— Я не хочу, — шепчу я.
— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я спрашиваю в последний раз. Ты скажешь мне то, что говорила в суде?
Я молчу.
— Хорошо.
Он отпускает мой подбородок. Берёт мою руку. Кладёт на кровать ладонью вверх. Накрывает своей ладонью.
— Считай до трёх, — говорит он. — Если не начнёшь говорить, я сломаю тебе палец.
Я смотрю на наши руки. Его ладонь — большая, тёплая, тяжёлая. Моя — под ней, белая, тонкая, беззащитная.
— Раз.
Тишина.
— Два.
Я знаю, что он сделает.
Я знаю это так же точно, как знаю, что утром встанет солнце. Он не шутит. Он не блефует. Он сделает больно, потому что может. Потому что имеет право. Потому что я заслужила.