— Он… — начинаю я.
Голос срывается. Я прокашливаюсь.
— Он затащил меня в подвал.
Эмир замирает. Рука на моей ладони не двигается.
— В подвал, — повторяет он. — Дальше.
— Там было темно. Я кричала, но никто не слышал.
— Дальше.
— Он ударил меня. По лицу. Я упала.
— Дальше.
Я закрываю глаза.
В темноте — зал суда. Отец в первом ряду. Его взгляд. Тысяча глаз, смотрящих на меня. И я говорю. Слова текут, как вода. Лживые. Гладкие. Убедительные.
— Он сорвал с меня одежду, — шепчу я. — Я просила остановиться. Я плакала. Ему было всё равно.
— Дальше.
— Он… он сделал это. Сделал мне больно. Очень больно. Я потеряла сознание. А когда очнулась, его уже не было.
Тишина.
Я открываю глаза.
Эмир смотрит на меня. Его лицо — маска. Ни одной эмоции. Только глаза — в них что-то горит. Тёмное. Страшное.
— И сколько раз ты это повторяла? — тихо спрашивает он.
— Много.
— Перед судьёй? Перед присяжными? Перед следователями?
— Да.
— И они верили?
Я молчу.
— Они верили, — отвечает он сам. — Потому что ты умеешь врать. Ты всегда умела. Даже в детстве, когда говорила, что не предашь меня. Ты врала так убедительно, что я ни разу не сомневался.
Он наклоняется ближе.
— А теперь послушай меня.
Его лицо в сантиметре от моего. Я чувствую запах виски, запах злости, запах пяти лет ада.
— Ты отняла у меня пять лет. Ты отняла у меня отца. Ты отняла у меня имя, честь, всё, что у меня было, в тот день, когда меня обвинили в том, что я изнасиловал несовершеннолетнюю. А теперь ты будешь смотреть, как я это возвращаю.
Он берёт меня за плечи. Сжимает. Больно.
— Ты боишься?
— Да.
— Хорошо.
Он медленно наклоняет меня назад, прижимая к кровати. Я не сопротивляюсь. Бесполезно.
— Помнишь, что ты говорила про подвал? — шепчет он мне в ухо. — Про темноту? Про боль?
Я сглатываю.
— Сейчас я сделаю это с тобой. По-настоящему.
Глава 8
Его голос — в миллиметре от моего уха. Шёпот, от которого стынет кровь. Я чувствую его дыхание на своей шее, тяжесть его тела, прижимающего меня к кровати.
Сердце колотится где-то в горле. Пальцы вцепились в простыню так, что, кажется, сейчас порвут ткань.
Он не шутит.
Я знаю это.
Он будет делать то, что обещал. Медленно. Жестоко. С наслаждением.
Но внутри меня вдруг что-то щёлкает.
Не храбрость. Нет. Отчаяние. То самое, которое бывает только когда терять уже нечего.
— Нет, — говорю я.
Он замирает.
— Что?
— Ты не сделаешь этого.
Пауза.
Я чувствую, как напряглись его мышцы. Как рука на моём плече сжимается сильнее.
— Не сделаю? — переспрашивает он тихо. — Ты правда думаешь, что я остановлюсь?
— Думаю.
Я смотрю ему в глаза. В темноте они почти чёрные, но я вижу в них отражение слабого света из-под двери.
— Ты не сделаешь этого, — повторяю я. — Потому что то, что я сказала в суде, было ложью.
Он молчит.
— Всё было ложью. Каждое слово. Подвал. Темнота. Насилие. Я всё придумала.
— Я знаю, — тихо говорит он.
— И если ты сделаешь это сейчас, — я почти задыхаюсь, но слова сами рвутся наружу, — если ты сделаешь это по-настоящему, тогда моя ложь перестанет быть ложью. Тогда ты станешь тем, кем я тебя назвала.
Он смотрит на меня.
В его глазах — что-то меняется. Я не понимаю что. Слишком темно. Слишком страшно.
— Ты не такой, — шепчу я. — Я знаю. Я помню. Тот мальчик во дворе, который учил меня плести венки, — он не способен на это.
— Тот мальчик умер, — говорит Эмир.
— Нет.
— Умер в тюрьме, Алина. Пять лет назад. По твоей милости.
— Значит, воскреси его.
Тишина.
Он смотрит на меня. Долго. Очень долго.
Я не дышу.
Потом его рука медленно разжимается на моём плече.
Он приподнимается. Садится на край кровати. Спиной ко мне.
Я вижу его спину — широкую, напряжённую. Вижу, как он дышит — тяжело, глубоко.
— Уходи, — говорит он тихо.
— Что?
— Убирайся из этой комнаты. Пока я не передумал.
Я не верю своим ушам.
Медленно, очень медленно, я начинаю двигаться. Отползаю к стене. Сажусь. Смотрю на него.
Он сидит неподвижно. Руки сжаты в кулаки.
— Я сказал — уходи.
Я встаю.
Ноги не слушаются. Дрожат. Я делаю шаг к двери. Ещё один.
И вдруг останавливаюсь.
Перед глазами — его лицо. Там, в суде. Вцепившиеся в решётку пальцы. Глаза, полные ненависти.
Он ненавидит меня.
Он всегда будет ненавидеть.
И эта ненавидь — единственное, что у меня есть против него.
Я поворачиваюсь.
— Нет, — говорю я.
Он замирает.
— Что?
— Я не уйду.
Он медленно поворачивает голову. Смотрит на меня через плечо.
— Ты совсем с ума сошла?
— Может быть.