Я отворачиваюсь.
Включаю воду. Моюсь долго, стоя под тёплыми струями. Смываю с себя ту ночь. Страх. Его запах. Его прикосновения. Его голос. Вода тёплая, почти горячая, и я тру кожу мочалкой, пока она не начинает гореть.
Чистота — это иллюзия. Но сейчас мне нужно в неё верить.
Я заматываюсь в полотенце и иду в свою комнату.
Шкаф. Мои вещи. Всё на месте.
Я одеваюсь медленно, как в ритуале. Свои джинсы. Свою футболку. Своё бельё. Носки. Кроссовки — старые, разношенные, но свои.
Своё.
Я снова я.
Хотя бы внешне.
***
На кухне я нахожу еду.
Руслан как всегда не заботится о запасах, но хлеб есть, яйца есть, сыр есть, в холодильнике завалялись помидоры. Я жарю яичницу, режу бутерброды, наливаю чай из заварочного чайника — маминого, старого, с отбитым носиком.
Сажусь за стол.
И впервые за много дней — ем.
Просто ем. Не торопясь. Не оглядываясь. Чувствуя вкус. Хлеб — чёрствый, но я жую. Яйца — пережаренные, но я глотаю. Чай — холодный, но я пью.
Хорошо.
Я почти забыла, каково это — просто сидеть и есть, не думая о том, что в любую секунду может войти он.
Но мысль о нём не уходит.
Где он сейчас? Что делает? Пришёл ли в себя? Ищет ли меня?
Конечно, ищет.
Вопрос в том, где он будет искать.
Катю он найдёт быстро. И поймёт, что меня там нет. Марину — тоже. Всех моих одногруппниц, всех знакомых, всех, кто мог бы приютить.
Но сюда…
Сюда он не придёт.
Потому что зачем? Я ненавижу Руслана. Руслан продал меня. Я никогда в жизни не вернусь в этот дом добровольно.
Он будет искать там, где я могу быть. А я там, где быть не могу.
Логично.
Я доедаю. Мою посуду. Вытираю руки. Прячу следы — на всякий случай.
И иду в комнату отца.
***
Я не была здесь шесть лет.
С тех пор, как его не стало.
После смерти матери я заходила сюда редко. А когда она умерла — через год после отца — Руслан просто закрыл дверь и сказал: «Нечего там делать. Всё равно ничего ценного нет».
Я открываю дверь.
Запах. Старый, пыльный, затхлый. Пахнет временем, которое остановилось. Пахнет жизнью, которая оборвалась.
Я вхожу.
В комнате всё как при нём. Кровать, застеленная старым пледом — мама так и не сменила его после смерти отца. Шкаф с его рубашками — они до сих пор висят, будто ждут, что он вернётся с работы и наденет свежее. Стол, заваленный бумагами — счета, квитанции, документы, которые никто не разбирал.
Пепельница на подоконнике. Полная. Отец при жизни курил только на улице, мама не разрешала в доме. Это Руслан курил здесь, после. Сидел, пил, курил и, наверное, думал о том, как теперь будет главным.
Я подхожу к столу.
Бумаги. Много. Я перебираю их машинально — квитанции за свет, за воду, за газ. Договоры. Какие-то отчёты. И старая фотография в рамке, стоящая лицом вниз.
Я переворачиваю.
Мы. Вся семья. Мне здесь, наверное, лет шестнадцать. Я стою между родителями, Руслан сзади, руку на моё плечо положил. Все улыбаются. Все живые.
Я смотрю на эту фотографию долго.
Отец обнимает маму за талию. Мама прижимается к нему. Руслан серьёзный, но довольный. А я — я смотрю в камеру и улыбаюсь так, будто у меня всё хорошо.
Я умела улыбаться.
Я кладу фото обратно. Лицом вниз. Так, как было.
Открываю ящик стола.
Ключи. Старые, ржавые. От чего — не знаю. Документы на машину — отец продал её за полгода до смерти, но бумаги остались. Какие-то счета. И тетрадь.
Тонкая, в клеточку, потрёпанная, с загибами на углах.
Я открываю.
Почерк отца. Мелкий, нервный, с наклоном влево. Он всегда писал некрасиво.
Я читаю.
«17 марта. Сегодня опять не сдержался. Алина разбила чашку — нечаянно, конечно. Но я так устал на работе, так взвинчен, что рука сама поднялась. Ударил по лицу. Она даже не заплакала. Только смотрела. Глаза огромные, как у матери. Молчит. Она всегда молчит. Это бесит ещё больше».
Я переворачиваю страницу.
«25 марта. Руслан опять грубит. Говорит, что я тиран. Посмотрел бы я на него на моей работе. Начальник — козёл, подчинённые — лентяи. Дома тоже не дают покоя. Жена вечно пилит, денег мало, а эти… Алина опять получила. Но она сама виновата. Нечего шум создавать, когда отец с работы пришёл».
Ещё страница.
«Алина сегодня спросила, люблю ли я её. Я сказал да. А она посмотрела так… будто не верит. Пришлось объяснить, что всё это для её же блага. Чтоб человеком выросла. Чтоб не была слабой. Мир жесток, девочка должна уметь терпеть».
Я захлопываю тетрадь.