Или она не у Руслана.
Она могла уехать. В другой город. В другую страну.
У неё диплом. У неё есть загранпаспорт — он видел его, когда обыскивал её комнату в первый день. Бабка-немка. Она может получить гражданство.
Германия.
Мысль пришла и застряла.
Она может быть уже в самолёте. Или в аэропорту. Или на пути туда.
Эмир завёл машину.
Надо проверить авиакомпании. Надо найти, покупала ли она билеты. Надо…
Он ударил по рулю.
Что он делает? Ищет женщину, которая его ненавидит, чтобы привести её к Булату, чтобы та родила ему ребёнка?
Он сошёл с ума.
Или нет.
Потому что внутри, под всей злостью, под всей ненавистью, под всем этим — он хотел её увидеть. Просто увидеть. Убедиться, что жива. Что в порядке. Что не случилось ничего плохого.
Он выругался вслух.
Булат прав. Он слаб.
Но слабость — это когда не можешь признать. А он признаёт.
Он хочет её.
И он её найдёт.
Эмир нажал на газ. Машина вылетела со двора в ночь.
***
Район, куда приехал Эмир, называли «старым фондом».
Здесь не строили высоток, не прокладывали широких проспектов, не ставили стеклянных остановок. Здесь время остановилось лет тридцать назад — хрущёвки с облупившейся краской, частные дома с покосившимися заборами, деревья, чьи корни вздыбили асфальт ещё в девяностых, и с тех пор никто не удосужился его починить.
Эмир вёл машину медленно, вглядываясь в номера. Нужный дом прятался в глубине участка, за высокими воротами из профнастила. Он остановился, заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на эти ворота.
Ибрагим.
Отец звал его Ибрагим-ака. Уважительно, с почтением, на которое был способен только отец — человек старой закалки, для которого слово «уважение» значило больше, чем деньги. Ибрагим работал с ним двадцать лет. Начинал водителем — возил на старых «Жигулях», потом на «Волге», потом на иномарках. Стал помощником. Стал правой рукой. Был рядом, когда отца хоронили. Стоял в первом ряду на похоронах, не скрывая слёз. А после похорон исчез.
Эмир не искал его. Не потому что забыл — потому что понимал: Ибрагим ушёл в свою боль, в свою старость, в свою память. Трогать его значило бередить раны, которые и так не зажили.
Но сейчас был другой повод.
Булат сказал: «У Ибрагима остались документы отца. Бумаги, которые никто не разбирал. Надо забрать. Там могут быть важные вещи — договоры, обязательства, люди, которые должны отцу. Или которым отец должен».
Эмир позвонил. Ибрагим ответил не сразу. Долго молчал в трубку, а потом сказал коротко: «Приезжай. Разберёмся».
Эмир вышел из машины.
Калитка была заперта на обычный щеколдный замок. Он дёрнул — не поддалось. Постучал.
Тишина. Потом шаркающие шаги. Лязг засова.
Дверь открылась.
Ибрагим постарел. Сильно. Пять лет, которые Эмир не видел его, легли на плечи грузом, который трудно не заметить. Спина сгорбилась, лицо покрылось глубокими морщинами, руки дрожали — может, от старости, может, от болезни. Но глаза остались прежними — тёмными, внимательными, чуть навыкате. В них мелькнуло что-то, когда он увидел Эмира. Радость? Горе? И то, и другое, смешанное в одну трудно различимую эмоцию.
— Заходи, — сказал Ибрагим. Коротко. Без лишних слов.
***
В доме пахло старостью.
Не затхлостью, не сыростью — именно старостью. Старыми вещами, старыми фотографиями, старой мебелью, которая помнит чужие локти и чужие спины. Ибрагим жил один — жена умерла лет десять назад, дети разъехались кто в Москву, кто в Питер, кто вообще за границу. Огромная квартира, доставшаяся ещё от родителей, пустовала, и Ибрагим перебрался сюда, в дом, где можно сидеть на крыльце и смотреть на звёзды.
Эмир прошёл на кухню. Здесь было чисто, бедно, но уютно. Клеёнка на столе в цветочек, занавески с вышивкой, старая газовая плита, которую давно пора менять. Ибрагим поставил перед ним заварной чайник и две чашки — фаянсовые, с золотым ободком, парадные.
— Пей, — сказал он, садясь напротив.
Эмир отпил. Чай был крепкий, терпкий, с привкусом горьких трав.
— Булат звонил, — сказал Ибрагим. — Сказал, заберёшь бумаги.
— Да.
— Всё собрал. В той комнате коробка стоит. Заберёшь — и свободен.
Эмир кивнул. Отпил ещё.
Ибрагим смотрел на него. Долго. Пристально.
— На отца похож, — сказал он. — Как две капли.
— Многие говорят.
— Многие говорят, а я вижу. Я с ним двадцать лет прожил.
Ибрагим замолчал. Закурил папиросу — руки дрожали, но движение было привычным, отточенным годами.
— Тяжело без него, — сказал он не то Эмиру, не то себе. — До сих пор тяжело.