— Мне тоже.
— Тебе тяжелее. Ты в тюрьме тогда был.
Эмир промолчал.
Ибрагим затянулся, выпустил дым к потолку. Смотрел куда-то в сторону, в прошлое.
— Я в тот день с ним был, — сказал он вдруг.
— В какой?
— В тот. Перед смертью.
Эмир замер. Чашка остановилась на полпути к губам.
Ибрагим посмотрел на него. В глаза. Прямо.
— Не рассказывал раньше. Думал, не надо. Думал, ты молодой ещё, не выдержишь. А теперь смотрю на тебя — выдержишь.
— Что случилось?
— Он к ней ездил. К той девчонке. К Алине.
Ибрагим говорил ровно, без надрыва. Просто констатировал факты, как доклад.
— Зачем?
— Просить за тебя. Чтобы показания изменила. Чтобы тебя выпустили.
Эмир молчал.
— Он мне не сказал сначала. Утром уехал, сказал — по делам. Вернулся вечером, сел вот на этот стул. Я чай поставил, смотрю — лица на нём нет. Спрашиваю: «Что случилось, Равиль-ака?». А он молчит. Потом говорит: «Я перед ней на колени встал, Ибрагим».
Ибрагим затянулся папиросой. Глубоко. До самого дна.
— Я не поверил сначала. Думал, шутит. А он смотрит на меня и говорит: «На колени. Как перед Богом. Просил». Я спрашиваю: «И что?». Он говорит: «А ничего. Сказала, что я чудовище вырастил. Что если ты сдохнешь в тюрьме — туда тебе и дорога».
Тишина.
Эмир сидел неподвижно. Лицо — камень. Только желваки на скулах обозначились резче.
— Он потом долго сидел, — продолжал Ибрагим. — Молчал. Я ушёл, думал, утром легче будет. А утром прихожу, а он в машине.
— В машине?
— Да. Вышел ночью, сел в машину. Может, уехать хотел. Может, просто сидел. Сердце не выдержало.
Ибрагим докурил папиросу. Затушил о край пепельницы.
— Врачи сказали — инфаркт. Обширный. Мгновенный.
Эмир смотрел в одну точку на стене.
— Почему ты раньше не сказал?
— А зачем? — Ибрагим пожал плечами. — Ты бы поехал и убил её. Или себя. Я тебя знаю. Ты в дядю пошёл — горячий. А сейчас ты взрослый. Сейчас ты поймёшь.
— Что пойму?
— Что месть — это не всегда смерть. Иногда месть — это жизнь. Сделать так, чтобы она каждый день помнила, что сделала. Каждую минуту. Чтобы хуже смерти было.
Ибрагим встал. Прошёл к плите, налил себе ещё чаю.
— Бумаги в той комнате, — сказал он, не оборачиваясь. — Забирай и езжай. А с ней сам решай. Ты уже большой.
Эмир встал.
— Спасибо.
— Не за что. Правда всегда наружу просится. Я своё сказал.
Эмир вышел из кухни. В соседней комнате стояла картонная коробка, перевязанная бечёвкой. Он взял её, молча вышел из дома, сел в машину.
Двигатель завёлся с полуоборота.
Эмир выехал со двора.
Он вёл машину и смотрел на дорогу. Внутри всё кипело, бурлило, рвалось наружу — но лицо оставалось спокойным. Спокойным и холодным, как лёд.
Отец на коленях.
Перед ней.
Эмир нажал на газ.
Глава 14
Я сижу в зале вылета и смотрю на самолёты.
Их много. Белые, с полосами по бокам, они выстраиваются в очередь на взлёт, как послушные дети. Один отрывается от земли, и я провожаю его взглядом, пока он не исчезает в облаках.
Через сорок минут это буду я.
Мысль не укладывается в голове. Слишком большая. Слишком светлая. Я сжимаю в руке посадочный талон, и бумага становится тёплой от моих пальцев. Берлин. Рейс 147. Выход 23.
Я здесь.
Я сделала это.
Вокруг люди. Кто-то читает, кто-то дремлет, кто-то говорит по телефону. Обычные люди, обычный день. Для них я просто пассажирка. Девушка в джинсах и сером свитере, с рюкзаком на коленях. Никто не знает, что я сбежала. Никто не знает, что за мной охотятся.
Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Волосы собраны в хвост, синяк на скуле уже почти сошёл — только желтоватый след, который можно принять за тень. Глаза блестят. Я выгляжу почти нормально.
Почти живой.
Рядом со мной на скамейке сидит пожилая пара. Они о чём-то спорят — кажется, куда положили паспорта. Женщина роется в сумке, мужчина терпеливо ждёт. Обычная жизнь. Обычные люди.
Я завидую им. Тихо, глубоко, по-хорошему. У них есть дом, есть друг у друга, есть прошлое, которое не заставляет просыпаться по ночам. А у меня — только рюкзак и билет в один конец.
Но это уже много.
Я закрываю глаза и представляю Берлин. Я никогда там не была. Знаю только по картинкам — Бранденбургские ворота, река Шпрее, старые здания с черепичными крышами. Там будет холодно. Там будет чужой язык. Там будет трудно.
Но там не будет его.
Я открываю глаза.
— Внимание, пассажиры! — голос из динамиков. — Производится посадка на рейс 147 Москва — Берлин. Просим пассажиров пройти к выходу номер 23.
Я встаю.
Сердце колотится где-то в горле. Я поправляю рюкзак на плече, иду к выходу. Люди выстраиваются в очередь. Я встаю в хвост, сжимаю в руке паспорт и посадочный.