— Люди кричали так, что стены дрожали. Некоторые теряли сознание от боли. Но это ничего — их приводили в себя и продолжали.
Он гладит мои связанные руки. Проводит пальцем по верёвке.
— Ты знаешь, что самое страшное в пытке?
Я не отвечаю. Я вообще не могу говорить. Только всхлипывать и трястись.
— Беспомощность, — говорит он. — Когда понимаешь, что ничего не можешь сделать. Что твоё тело больше не принадлежит тебе. Что любой может сделать с ним что угодно.
Он наклоняется. Губы почти касаются моего уха.
— Как сейчас.
Я вздрагиваю. Всхлипываю громче.
Он садится обратно. Берёт мою левую руку. На запястье — золотой браслет. Последнее, что у меня осталось от прошлого.
Он трогает его. Проводит пальцем по тонкой цепочке. Потом дёргает.
Браслет срывается. Кожа на запястье царапается, остаётся красный след.
— Нет, — шепчу я. — Не трогай. Это…
Он молчит. Кладёт браслет в карман.
Я рыдаю. Громко, навзрыд. Не от боли — от потери. Последнее, что у меня было. Последняя ниточка.
Он не обращает внимания.
Он гладит мою спину.
Ладонь горячая, шершавая. Водит по позвоночнику, по лопаткам, по рёбрам. Медленно. Тягуче.
Я замираю. Перестаю дышать.
— Ты была с мужчиной? — спрашивает он.
Я молчу.
— Я спросил. Была?
Я мотаю головой. Насколько могу в этом положении — лицом в матрас, носом в грязь.
— Ни разу? — уточняет он.
Снова мотаю.
Он усмехается. Невесело. Коротко.
— Как ты можешь быть девственницей? — говорит он. — Я ведь тебя насиловал. По твоим словам. Много раз. В подвале. В темноте.
Я замираю.
— Ты рассказывала всем. Судьям. Следователям. Моему отцу. Что я делал с тобой такие вещи, после которых девственницами не остаются.
Он гладит мою спину. Всё так же медленно.
— А теперь лежишь здесь — и девственница. Как так, Алина?
Я молчу. Слёзы текут. Я не могу говорить. Не могу объяснять. Не могу ничего.
— Ладно, — говорит он. — Давай повторим.
Звук.
Сзади. Металлический щелчок. Потом шорох — скользкий, тягучий. Я узнаю его. Ремень. Он расстёгивает ремень.
Меня пронзает ужас. Настоящий, животный, ледяной. Он проходит по позвоночнику, взрывается в затылке, выжигает всё внутри.
— Нет! — кричу я. — Нет, пожалуйста, нет!
Я дёргаюсь. Пытаюсь встать. Пытаюсь перевернуться. Пытаюсь отползти — но он сидит на моих ногах, придавив их тяжестью своего тела.
— Не надо! Пожалуйста! Эмир! Не надо!
Я бьюсь под ним, как рыба об лёд. Дёргаюсь, извиваюсь, пытаюсь сбросить его — бесполезно. Он слишком тяжёлый. Слишком сильный. Слишком.
Он наклоняется. Кладёт руку мне на затылок. Нажимает. Лицо вдавливается в матрас. Я не могу дышать. Только хрипеть и задыхаться.
— Тише, — говорит он. — Тише.
Я чувствую, как он раздвигает мои ноги. Коленом. Широко. Очень широко. Я пытаюсь сжать их — не могу. Его тело между ними.
Он наклоняется к уху. Губы касаются кожи.
— Повтори, как там было?
— Эмир… — шепчу я. — Пожалуйста… не надо…
— Не помнишь? — Он гладит мои волосы. Почти нежно. Это страшнее всего. — Ничего. Я напомню.
Я чувствую его.
Тёплый. Твёрдый. У самого входа.
— Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет…
— Как там было в твоём рассказе? — шепчет он в ухо. — «Он затащил меня в подвал. Сорвал одежду. Сделал мне больно».
— Эмир…
— Я был там. В зале суда. Я слушал, как ты врёшь. Слово за словом. Подробность за подробностью. Ты так красиво врала, Алина.
Он двигается. Чуть-чуть. Дразнит.
— А теперь я хочу услышать, как ты скажешь это по-настоящему.
Он входит.
Одним движением. Резким. Глубоким.
Я кричу.
Не сдерживаясь. Не думая. Не стесняясь. Из горла вырывается звук, которого я никогда раньше не слышала — дикий, животный, полный боли.
Он разрывает меня изнутри.
Не только тело — всё. Надежду. Память. Будущее. Душу.
Я кричу и кричу, пока не кончается воздух. Потом вдыхаю и кричу снова.
Он замирает.
Стоит во мне. Тяжёлый. Горячий. Чужой.
Я чувствую каждую клетку его тела. Каждый миллиметр, где он касается меня изнутри.
— Замолчи, — говорит он.
Но я не могу. Я рыдаю. Я вою. Я бьюсь под ним, насколько позволяют связанные руки.
— Замолчи, — повторяет он.
Я не слышу.
Он делает движение. Выходит. Входит.
Ещё.
Ещё.
Я кричу. Каждое движение — новая боль. Новый разрыв. Новый крик.
Он делает несколько толчков. Потом снова замирает.
Я чувствую, как он дрожит. Всем телом. Как его дыхание сбивается. Как он борется с чем-то внутри себя.
— Пожалуйста, — шепчу я. — Остановись.
Он молчит.
— Я всё отдам. Я всё сделаю. Только остановись.
Он выдыхает. Шумно. Тяжело.
И продолжает.
Безжалостно. Жёстко. Глубоко.
Он насилует меня.