Я жду.
Темнота не рассеивается.
Я смотрю на свои руки. Не вижу их, но знаю, что они есть. Пробую пошевелить пальцами. Они шевелятся — значит, мои. Но внутри — ничего. Ни связи, ни чувства. Просто механизм. Просто мясо.
Я закрываю глаза. Открываю.
Та же темнота.
Сколько прошло? Минута? Час? Вечность?
Время здесь не движется. Оно застыло, как смола. Я могла спать секунду — а могла год. Внутри ничего не изменилось. Значит, время не имеет значения. Значит, я уже умерла.
Я начинаю считать.
Чтобы не сойти с ума. Чтобы занять мозг.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Я считаю до ста. Потом до двухсот. Потом до тысячи.
Шестьсот сорок семь. Шестьсот сорок восемь. Шестьсот сорок девять… шестьсот сорок девять… шестьсот сорок девять…
Я сбилась.
Я начинаю заново.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Но цифры путаются. Пятьдесят три, пятьдесят четыре, пятьдесят пять… пятьдесят пять, пятьдесят четыре, пятьдесят три… Я уже это считала? Или только собираюсь? Память протекает, как вода сквозь пальцы. Я не могу удержать ничего.
— Алина.
Голос.
Тихий. На грани слышимости.
Я замираю. Вслушиваюсь в темноту.
— Алина.
Это мама.
Я открываю рот, чтобы ответить. Хочу крикнуть: «Мама, я здесь, забери меня отсюда». Но голос не идёт. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.
— Мама, — шепчу я. — Мама, я здесь.
Тишина.
Я понимаю, что голос был в моей голове. Я разговариваю сама с собой. Я схожу с ума.
Мысль приходит и уходит. Тошнота поднимается волной — резко, сильно, до спазма. Меня выворачивает, но наружу ничего не выходит. Желудок пуст. Только желчь, горькая, жгучая, царапает горло.
Я лежу и жду, пока пройдёт.
Не проходит.
Тошнота остаётся — фоном, навсегда. Как часть меня.
Я пробую пошевелить ногами. Не чувствую их. Совсем. Может, их нет? Может, он отрезал их, пока я спала? Я тяну руку вниз, трогаю бедро. Оно есть. Тёплое. Живое. Но я его не чувствую.
Моё тело умирает по частям. Сначала душа. Потом ноги. Потом руки. Потом сердце.
Я смотрю на это со стороны. Как будто это кино про другую девочку.
«Браслет».
Мысль впивается в сознание, острая, как нож.
Он сорвал браслет. Тот самый, который Эмир подарил мне под липой. Который я носила двенадцать лет. Который обещала носить вечно.
Я трогаю запястье. Голое. Пустое.
Он в кармане у Эмира.
Я потеряла его.
Я потеряла всё.
Я начинаю смеяться.
Тихо, сначала. Потом громче. Истеричный, поломанный смех, который перемешивается с рыданиями.
Я потеряла браслет.
Какая разница? Меня изнасиловали. Меня сломали. Меня убили. А я думаю о браслете.
Смех затихает. Слёзы тоже. Остаётся пустота.
Я смотрю в темноту и думаю о смерти.
Не с ужасом. Не с отчаянием. Спокойно. Как о варианте.
Там не будет боли. Там не будет темноты. Там не будет его. Просто ничего.
Ничего — это хорошо.
Ничего — это выход.
Я задерживаю дыхание.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Лёгкие начинают гореть. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Грудь сжимается, требует воздуха. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Я открываю рот и жадно хватаю воздух.
Не получается.
Даже умереть не получается.
***
Шаги.
Сверху.
Я слышу их, но не сразу понимаю, что это. Звук чужой, не отсюда. Из другого мира.
Дверь открывается. Свет загорается — резкий, жёлтый, бьёт по глазам. Я щурюсь, но не отворачиваюсь. Смотреть не на что.
Он спускается по лестнице.
Эмир.
Я смотрю на него и пытаюсь прочитать лицо. Удовлетворение? Омерзение к себе? Пустоту?
Не вижу.
И не хочу видеть.
Там нет ничего, что меня теперь интересует. Ничего.
Он подходит. Останавливается в шаге. Смотрит сверху вниз.
Я смотрю на его ботинки. Грязные. В пыли. Красивые ботинки. Дорогие. На них, наверное, моя кровь. Или нет. Не важно.
Он наклоняется. Берёт меня за плечо. Переворачивает на спину.
Я позволяю. Как кукла. Как тряпка. Как вещь.
Тело слушается. Подчиняется. Ему всё равно.
Он садится рядом. Берёт мои руки — вялые, чужие — и развязывает верёвку. Медленно. Аккуратно. Я чувствую его пальцы на своей коже. Холодные. Чужие.
Верёвка падает. Руки освобождаются.
Я не двигаю ими. Просто лежу, раскинув их в стороны. Как распятая. Как мёртвая.
Он смотрит на мои запястья. Там, где верёвка врезалась в кожу, остались багровые полосы. Скоро будут синяки.
Потом поднимает взгляд на моё лицо.
Я смотрю в его глаза.
Пустота. В них пустота.