В моих — тоже.
Он протягивает руку. Касается моего лица. Проводит пальцем по щеке, по скуле, по губам.
Кожа помнит его прикосновения. Другая кожа. Та, что была до. Сейчас — нет. Сейчас я не чувствую ничего.
Я молчу.
Не дёргаюсь. Не отворачиваюсь. Не плачу.
Просто лежу.
Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. Что-то ищет в моём лице. Может, ту девочку под липой. Может, ту, которая кричала и билась. Может, ту, которую можно ненавидеть.
Я смотрю в его глаза и не вижу ничего.
— Алина, — говорит он.
Я молчу.
Он произносит моё имя, и в этом имени нет ничего. Ни злости. Ни ненависти. Ни жалости. Просто звук.
Он ждёт ответа.
Я молчу.
Он смотрит на меня. Что-то меняется в его лице. Неуловимое. Может быть, он тоже ищет во мне что-то — и не находит.
Потому что там ничего нет.
Браслета нет.
Мамы нет.
Меня нет.
Я смотрю в его глаза и молчу.
И буду молчать всегда.
Глава 17
Эмир
Он сидит на крыльце и смотрит на лес.
Руки дрожат.
Он сжимает их в кулаки, прячет под мышки, кладёт на колени — не помогает. Дрожь идёт изнутри. Из самой середины груди, где поселилось что-то тяжёлое, холодное, чужое.
Эмир закуривает. Сигарета прыгает в пальцах, он едва попадает в зажигалку. Первая затяжка — глубокая, до самого дна. Дым заполняет лёгкие, щиплет глаза.
Он смотрит на лес.
Сосны стоят чёрными свечами на фоне серого неса. Рассвет только начинается — небо на востоке светлеет, становится лиловым, потом розовым, потом золотым. Красиво.
Он не видит красоты.
Перед глазами — другое.
Её лицо. Пустое. Мёртвое. С глазами, которые смотрят сквозь него.
Он слышит её крики. До сих пор. Они въелись в уши, застряли в голове, пульсируют в такт сердцу.
Эмир тушит сигарету. Закуривает следующую.
Пальцы всё так же трясутся.
Он сделал это.
Он сделал то, за что ненавидел её пять лет. То, чего не совершал. То, что она придумала, облекла в слова, вдохнула в неё жизнь.
Он стал чудовищем из её рассказа.
Эмир закрывает глаза.
В темноте — её голос. «Ваш сын — чудовище. И вы его таким воспитали. Если он сдохнет в тюрьме, туда ему и дорога».
Отец на коленях.
Отец в машине.
Отец мёртвый.
— Я отомстил, — шепчет Эмир в пустоту. — Ты слышишь? Я отомстил.
Никто не отвечает.
Только птицы просыпаются в лесу. Только ветер шумит в соснах. Только где-то далеко лает собака.
Он отомстил.
И теперь внутри — пустота.
Не облегчение. Не satisfaction. Не победа.
Пустота.
Он встаёт. Идёт в дом. Спускается в подвал.
***
Она лежит там же, где он её оставил.
На спине, раскинув руки, голая. Глаза открыты, смотрят в потолок. Не мигают. Грудь поднимается и опускается — редко, едва заметно. Жива.
Он подходит. Садится на край матраса.
Она не реагирует.
— Алина, — говорит он.
Тишина.
Он смотрит на её лицо. Пустое. Спокойное. Как у мёртвой куклы. Только слёзы текут — сами, беззвучно, непрерывно. Она даже не моргает, когда слёзы затекают в глаза.
— Алина, — повторяет он.
Ничего.
Он протягивает руку. Касается её щеки. Кожа холодная, влажная от слёз. Он проводит пальцем по скуле, по подбородку, по губам.
Ни один мускул не дрожит.
Эмир убирает руку.
Смотрит на неё.
И вдруг понимает: её нет.
Она ушла.
Там, внутри этого тела, которое ещё дышит, ещё живёт, ещё существует — никого нет. Пустота. Абсолютная, бесконечная пустота.
Он убил её.
Не тело — душу.
Эмир встаёт. Идёт наверх. Достаёт из тайника пистолет.
Тот самый. С одной пулей.
Он смотрит на него долго. Взвешивает на ладони. Приставляет к виску.
Палец на спусковом крючке.
Одно движение — и всё кончится. Боль. Ненависть. Память. Пустота.
Но если он умрёт — кто будет кормить её? Кто будет поить? Она не сможет сама. Она даже не моргает.
Она умрёт следом.
Он убирает пистолет.
Садится на крыльцо.
Он хочет умереть.
Впервые за много лет.
***
Он не знает, сколько проходит времени.
День. Два. Неделя.
Он считает только по еде, которую приносит. По воде, которую вливает ей в рот. По тому, как реже поднимается и опускается её грудь.
Она не ест.
Он приносит еду — суп, кашу, хлеб. Садится рядом. Поднимает ей голову. Подносит ложку к губам.
Она не открывает рот.
— Ешь, — говорит он.
Молчание.
Он разжимает ей челюсти пальцами. Вливает еду. Она глотает — рефлекторно. Глаза смотрят в потолок.
Он кормит её так три раза в день.
Поит так же.
Моет её тело тряпкой, потому что на ней начинает заводиться грязь.
Она позволяет всё.
Как кукла.
Как мясо.
Как вещь.
***
На третий день он приносит одеяло. Тёплое, чистое. Укрывает её.
Она не смотрит на него.