Он садится рядом. Достаёт сигарету. Закуривает прямо в подвале.
— Знаешь, — говорит он. — Я думал, станет легче.
Молчание.
— Я пять лет ждал этого. Пять лет ненавидел. Пять лет считал дни, когда смогу сделать тебе больно.
Молчание.
— А теперь мне хуже, чем было.
Он затягивается. Выдыхает дым к потолку.
— Ты не представляешь, что там было. В тюрьме. Я не буду рассказывать. Не заслуживаешь. Но ты не представляешь.
Молчание.
— Иногда я думал о тебе. Не с ненавистью. Просто… помнил. Как ты смеялась. Как плела венки. Как лежала у меня на ноге под липой.
Он смотрит на неё.
Она смотрит в потолок.
— Я дурак, да? — усмехается он. — Думал, если сделаю больно, станет легче. А стало только хуже.
Молчание.
— Ты слышишь меня вообще?
Ничего.
Он тушит сигарету о стену. Бросает в угол.
Ложится рядом. На матрас. Смотрит в тот же потолок.
— Когда меня посадили, — говорит он тихо, — я думал только об одном: выжить. Там выживают только те, кто готов убивать. Я убивал. Не хотел — но убивал.
Он замолкает.
— А теперь я убил тебя. Не хотел — но убил.
Тишина.
Он поворачивает голову. Смотрит на неё. Профиль, залитый тусклым светом лампочки.
— Ты там? — шепчет он. — Ты вообще есть?
Она не отвечает.
Он закрывает глаза.
И лежит так рядом с ней, пока не засыпает.
***
На третий день он снова садится рядом.
Приносит браслет.
Тот самый. Золотой, тонкий, с сердечком.
Он берёт её руку. Мёртвую, холодную, безжизненную. Надевает браслет на запястье. Застёгивает.
— Помнишь? — говорит он. — Я подарил тебе это под липой. Ты обещала носить вечно.
Она не реагирует.
— Я думал, если верну, ты… — он замолкает. — Не знаю, что я думал.
Он смотрит на браслет. На её руку. На синие полосы от верёвок, которые уже начали заживать.
— Я хотел, чтобы ты носила его. Всегда. Чтобы помнила.
Молчание.
— Чтобы помнила, что я тебя любил.
Слово повисает в воздухе. Любил.
Прошедшее время.
Он смотрит на неё. В её пустые глаза. И понимает: ту, которую он любил, больше нет.
Он убил её.
Своими руками.
Своей ненавистью.
Своей местью.
Эмир встаёт. Идёт наверх. Садится на крыльцо. Смотрит на лес.
Сосны всё так же черны. Небо всё так же серо. Ветер всё так же шумит.
Ничего не изменилось.
Кроме того, что внутри.
Там теперь такая же пустота, как у неё.
Он достаёт пистолет. Снова смотрит на него.
Одна пуля.
Для него — или для неё?
Если он убьёт себя — она умрёт от голода и холода. Если убьёт её — он останется один с этой пустотой.
Он прячет пистолет обратно.
Садится на ступеньку.
И смотрит на лес.
Долго. Очень долго.
А внизу, в подвале, лежит женщина с золотым браслетом на руке. Смотрит в потолок. Не моргает. Не чувствует. Не живёт.
Просто существует.
Как напоминание.
Как приговор.
Как вечность.
Глава 18
Эмир потерял счёт дням.
Они слились в одну серую ленту — утро, вечер, ночь, снова утро. Он просыпался на крыльце, замерзший, с онемевшей спиной. Спускался в подвал. Смотрел на неё. Кормил. Поил. Мыл. Садился рядом. Курил. Молчал.
Иногда говорил.
Она не отвечала.
Глаза её были открыты. Смотрели в потолок. Не моргали, пока слёзы не заставляли. Она не пыталась их вытирать. Не пыталась ничего.
Просто лежала.
Браслет на её руке блестел в тусклом свете лампочки. Эмир смотрел на него и вспоминал липу, лето, её смех. Тогда ему казалось, что он сможет всё. Что любовь победит. Что они будут вместе.
Он усмехнулся своим мыслям.
Глупый мальчишка.
Он убил её.
Не в тот день, в подвале. Раньше. Когда поверил, что месть важнее. Когда позволил ненависти сожрать всё светлое, что было внутри.
Он смотрел на неё и видел себя.
Такая же пустота.
Такая же смерть.
Такая же бесконечность.
***
На четвёртый день она перестала глотать.
Он вливал воду в рот, она вытекала обратно. Он клал еду на язык — она лежала, не пережёвывалась, не проглатывалась.
— Ешь, — говорил он. — Давай. Проглоти.
Ничего.
Он сидел рядом и смотрел, как она угасает.
Медленно. Верно. Неизбежно.
Он мог бы позволить этому случиться. Мог бы уйти и не вернуться. Мог бы закопать её в лесу и забыть, как страшный сон.
Но он сидел.
Смотрел.
Ждал.
Чего? Не знал.
На пятый день у неё поднялась температура.
Он заметил не сразу — она всё время была холодной. Но когда коснулся лба, руку обожгло.
— Чёрт.
Он принёс воду. Намочил тряпку. Положил на лоб.
Она не реагировала.